Читать книгу 📗 Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри

Я поняла первой:

— Пожар.

— Что?.. — вздрогнула мама.

Я уже бросилась к окну. Над крышами поднимался дым — густой, тёмный.

— Это где-то рядом со станцией, может, даже прямо на станции, — сказала я.

— Не может быть, — вскочил Фёдор Климентович. — Вы, должно быть, ошиблись.

— Посмотрите сами, — ответила я.

— Если это угольные склады… — побледнел Климент Борисович. — Это катастрофа.

Я уже направлялась к дверям.

— Пелагея, куда ты?! — вскрикнула мама.

— На станцию.

— Это я должен бежать, — растерянно сказал Климент Борисович.

— Тогда бежим вместе.

Фёдор Климентович замер.

— А что же мне делать?

Я обернулась и бросила, не размениваясь на любезности:

— Продолжайте пить чай. Он гораздо вкуснее водки.

И мы с Климентом Борисовичем выбежали из дома, оставив за спиной встревоженные голоса, навстречу нарастающему звону колоколов.

Глава 29.

Мы выскочили из дома почти бегом. Извозчик подвернулся на счастье сразу. Я только успела выкрикнуть, что нам срочно на станцию, как он хлестнул вожжами. Пролётка подпрыгивала на камнях, Климент Борисович держался за борт, а я смотрела вперёд — туда, где над крышами уже поднималось мутное, рыжее зарево.

Чем ближе мы были, тем тяжелее становился воздух. Угольный дым нельзя спутать ни с чем: он горький, липкий, сразу садится в горле. Ещё задолго, как мы смогли разглядеть эпицентр бедствия, лёгкие у нас заложило от копоти.

У ворот станции нас встретил Вяземский. Сюртук на нём был расстёгнут, лицо закопчено, но взгляд — ясный и собранный.

— Горят склады Лебедева, — объявил он без предисловий. — Южный ряд. Ветер дурной.

Слова его подтвердились сами собой: пламя уже вырывалось из-под навесов, искры летели высоко, осыпая соседние постройки. Уголь горел медленно, но жар стоял такой, что к складам невозможно было подойти близко.

— Господи… — простонал Иван Фомич, появляясь рядом. Лицо у него было серое, глаза бегали. — Там же весь запас… весь!

— Сейчас важнее, чтобы огонь не ушёл дальше, — ответила я, не глядя на него. — Если перекинется на мастерские и контору, станция встанет.

Климент Борисович стоял, растерянно оглядываясь, словно ожидал, что кто-то сейчас подаст ему готовое решение.

— Может быть… дождаться пожарных? — нерешительно произнёс он.

— Они ещё где-то в городе, — резко ответил Вяземский. — А огонь ждать не станет.

Люди уже суетились: тянули бочки к колонке, передавали вёдра цепью, кто-то лез с багром прямо к очагу. Я сразу увидела, что делают не то: льют в середину, где огонь только злее шипит и пожирает воду.

— Не туда! — крикнула я, перекрывая треск. — Лейте по краям, сбивайте жар! Очаг так не взять!

Семён, обходчик, обернулся на мой голос.

— Семён, бери людей и держи восточную сторону! — продолжала я. — Там сараи близко стоят!

Он кивнул коротко и побежал, даже не оглядываясь.

На крыше соседнего строения я заметила Савелия.

— Доски сухие! — крикнул он сверху. — Искры летят!

— Тащите мокрые мешки, старые рогожи, что есть! — крикнула я. — Смачивайте крыши, не давайте искрам зацепиться!

Вяземский мгновенно подхватил мою мысль и повторил приказ уже остальным, властным голосом. Люди засуетились быстрее — когда есть чёткое дело, паника отступает.

Лебедев метался между рабочими, хватал их за рукава.

— Да что же вы делаете! — кричал он. — Там мой уголь, туда лейте!

— Если сейчас не остановим распространение, пострадает не только ваш уголь, но и всё остальное, — сказала я ему жёстко. — И последствия будут намного страшнее.

Климент Борисович стоял в стороне, прижимая платок ко рту. Вид у него был такой, будто он вот-вот грохнется в обморок. Я уже не обращала на него внимания. В голове было только одно: расстояние, ветер, время. Уголь — коварная вещь: не пылает, а тлеет, и именно потому его так трудно усмирить.

— Куземский! — позвала я начальника мастерских. — Между складами и сараями забор! Его надо разобрать!

— Да вы что… — начал он.

— Если будет просвет, огню не за что будет цепляться, — перебила я. — Лучше пожертвовать забором, чем потом всё выгорит подчистую.

Он выругался сквозь зубы, но махнул рукой. Топоры застучали, доски полетели в стороны. Искры взвились выше, но пламя, лишённое подпитки, стало заметно сдавать.

Семён вернулся весь мокрый от пота и чёрный от сажи.

— Восток держим, — хрипло сказал он. — Дальше не идёт.

— Хорошо, — ответила я и тут же закашлялась, вдохнув дым.

Вяземский сунул мне флягу.

— Выпейте хоть глоток, Пелагея Константиновна.

Я отпила, чувствуя, как жжёт горло, и снова огляделась.

— Где Савелий?

— Тут я! — донеслось сверху. — Уже меньше летит!

Прошло, должно быть, около получаса, прежде чем со стороны города донёсся стук колёс и крики — прибыла пожарная команда. Люди в касках, с насосом и тяжёлыми шлангами быстро взяли дело в руки, уже без суеты, но с той уверенностью, которая приходит, когда самое страшное позади.

С их помощью огонь окончательно удалось усмирить. Он ещё дышал жаром, ещё дымился в глубине угольных куч, но больше не рвался наружу и не пытался перекинуться дальше. Под ногами хлюпала тёмная, маслянистая вода, балки почернели, но станция устояла.

Иван Фомич с усталым и удручённым видом сел прямо на какой-то ящик, обхватив голову руками.

— Господи-боже… Там же угля тысяч на тридцать… А ведь ещё не всё уплочено… Как же так… Ох, как же… — ныл он себе под нос, но его горе понять было можно.

Я мысленно посочувствовала ему, но вслух ничего не сказала. Сама стояла, едва держась на ногах, вся в саже, с ноющими руками и тяжёлой головой, и смотрела на склады. Огонь отступил. Но тревога моя никуда не делась.

В этот момент ко мне подошёл Климент Борисович. Он выглядел теперь ещё более постаревшим и сильно напуганным.

— Пелагея Константиновна… вы сегодня… проявили большую… как бы это сказать…

Я посмотрела на него устало.

— Я сделала то, что должна была, — сказала я. — Каждый — насколько смог.

— Я лишь желал выразить вам благодарность…

Глава 30.

Не хотелось мне сейчас никаких бесед, даже самых любезных. Я чувствовала себя вымотанной и едва держалась на ногах. Климент Борисович ещё продолжал мямлить, когда к нам подошёл Гавриил Модестович. В его лице также легко читалась усталость, но помимо всего прочего было и другое чувство в его глазах, дать которому определение я не смогла, но успела немного испугаться, потому что взгляд инспектора показался жёстким.

Однако его жёсткость была нацелена не в меня. Подойдя, Вяземский тотчас услышал, о чём ведётся разговор, и обратился к начальнику станции:

— Климент Борисович, в текущем положении ограничиться простой благодарностью Пелагее Константиновне равносильно халатности.

— Халатности? — переспросил Толбузин, не сумев скрыть дрожь в голосе. — Да как же это? Откуда ж тут халатность, сударь? Должно быть, вы имели в виду нечто совсем другое?

— Я имел в виду ровно то, что сказал, — отрезал князь. — И если нечто отдаёт халатностью, то это халатность и есть.

— Но позвольте, Гавриил Модестович, при всём уважении, что я сделал не так? — недоумевал начальник. — Разве не положено благодарить, даже за самую малость?

— В данном случае совершенно очевидно, что речь совсем не о малости, Климент Борисович. Пелагея Константиновна — весьма полезный человек в железнодорожном деле, который не теряется перед трудностями и опасностями. Тем не менее, вы всё ещё не предложили ей должность на станции, это я и называю халатностью.

— Должность? — чуть ли не по слогам произнёс Толбузин. Седые клочки волос у него на голове, кажется, растопорщились в тот момент ещё сильнее, а глаза буквально полезли из орбит.

— Что вас удивляет? — строго осведомился инспектор. — Вы ведь мне и сами говорили, что Пелагея Константиновна до недавнего времени часто бывала на станции.