Читать книгу 📗 Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания

Парчовый наряд достоин статуса Снежной королевы: белоснежное величие в пол, мерцание снежного узора. Фата, ниспадающая эффектными складками, собрана в бутон на голове. Волосы, густые, гладко зачёсанные наверху, превращены в огромный шар. Внутри платья невеста – держится неуверенно, тело не остаётся в покое, подрагивают плечи, спина сжимается, выгибается, косится. При натиске неуёмных гостей невеста и вовсе впадает в ступор, её тёмные глаза наполнены усталостью, покорностью и печалью…

– Ты красивая, – шепчет ей Саша. – Улыбнись.

– Платье колется, – в ответ жалуется Гульназ и, чуть оттопырив локти, пытается улыбнуться. – Как наждачка.

Ася даже не подозревает, что такое может быть. Пальчиками перебегает по ткани, чувствует колкость нитей. Мечтала надеть это платье на свою свадьбу.

А вокруг царит гулянье, праздничный стол щупальцами осьминога проник во все комнаты. В прихожей появляется столитровая бочка с пивом, вообще непонятно, как её закатывают на третий этаж. Ростом с Асю, чёрная деревянная махина, охваченная тремя ржавыми кольцами, занимает всю прихожую. Само присутствие бочки хмелит до одури. Ор, гам, добрые советы! Про новобрачных тут же забывают, столы придвигают вплотную к стенам, окну. Зажатые молодые спинами упираются в подоконник.

Громко выбивают затычку из бочки, вставляют насос, похожий на башенный кран. С первым качком вылетает пенная струя, внушительно ополаскивает собравшуюся вокруг молодёжь. Начинается сутолока, ругань, хохот. Наверное, у соседей внизу падает люстра, ещё несколько минут такого буйства – рухнет и сам потолок, и тогда свадьба займёт уже два этажа. Тётя Аня – средняя сестра матери – начинает хлопотливо продавать пиво.

– Монету, монету, на детишки, штанишки, чепчики, колготочки. Чашка – рубль! Полторашка – гривенник!

– Дорого!

– Наливай!

– Где Аська?!

Асю находят, подталкивают к бочке.

– Вот и кассир, – указывает на племянницу тётя Аня.

На голову Аси начинают сыпаться монеты. Они скользят по волосам, падают на плечи, за шиворот, звенят по полу. Ася пытается их ловить, собирать, но тётя Аня требует стоять смирно. Ася не понимает, что происходит вокруг, но чувствует, что слова, которые все орут, не имеют никакого отношения к её мыслям. Свадьба превращается в шумный балаган. Кто-то помогает собрать все монеты в платок, кто-то выталкивает её в коридор, к соседке бабе Нюре. По случаю праздника у бабы Нюры дверь открыта, на столе тарелки с салатами, голубцами, конфетами, хворостом. Мать всегда пекла хворост в виде короны: полоску теста намотает на скалку, а потом осторожно раскручивает в шипящем масле.

Сытая Баба Нюра сидит на диване и смотрит, как Ася пытается сосчитать деньги. И так и сяк монеты перекладывает. Честно говоря, быстро утомляется – в жизни столько денег не видела разом. А эта внушительная куча никак не складывается в правильную цифру.

– Три рубля двадцать шесть копеек, три рубля тридцать одна копейка… тридцать три, тридцать восемь плюс двадцать, два рубля пятьдесят восемь…

– Было три рубля, стало два, – недоверчиво вслушивается баба Нюра, – чему вас в школе учат? Бестолочи!

– Нас не учат считать деньги, – обижается Ася.

У неё, между прочим, пятёрка по математике. После восьми рублей начинает счёт заново. Баба Нюра вздыхает, понимает, что с таким подсчётом Ася не справится и к завтрашнему вечеру.

– Ну ты всё делаешь неправильно, – нависает над Асей тётя Аня, – гляди, как надо.

Она шустро раскладывает монеты стопками по номиналу. В каждой стопке по десять монет. Попутно объясняет:

– Шесть стопок по копейке – шестьдесят копеек, ещё раз… два… три… шестьдесят три копейки. По две копейки – три рубля сорок восемь копеек…

Через десять минут тётя Аня подводит итог.

– Шестьдесят два рубля сорок девять копеек. У меня зарплата семьдесят рублей, а я, между прочим, ревизор высшей категории. Да ты богачка!

– Почему богачка? Это что, мои деньги?

– Конечно. Твой свадебный калым. Тебе, как младшей сестре жениха, полагается. Обычай такой.

Асе этот обычай нравится. Дней пять придумывает, куда деньги потратить, а на шестой день мать всё забирает, сказав, что про обычай тётя Аня пошутила, а монеты собрали на бочку пива, за которую надо расплатиться в кафе.

После свадьбы квартира требует ремонта. Мать неделю белит стены, красит полы, перестирывает шторы. Свадебное платье тоже стирается – в горячей воде с хозяйственным мылом. После стирки хлопковая основа парчи садится, теперь серебряные нити топорщатся дугами, блёкнут новогодней мишурой. Платье настолько уменьшается, что становится практически впору Асе, – ну ещё пару годочков подрасти. Ася боится шелохнуться, платье, как тёрка для овощей, нещадно царапает кожу. Ася тянет за подол, платье прячет в шкаф, а сама возвращается в свой байковый халат с бледными голубыми цветами.

Зима, 1976

Как-то раз за вечерним чаем Ася вспомнила про это платье, попросила у Гульназ достать. Гульназ к этому времени уже родила и ещё больше округлилась, растолстела – теперь напоминала барыню с лубочных картинок. У Гульназ от просьбы Аси блюдце с янтарным чаем запрыгало в руках:

– Господи! Никак замуж собралась?

– Вот что болтаешь? Для спектакля. Для Снежной королевы.

Гульназ успокоилась и огорошила:

– Платье давно продали, Юльке коляску купили.

Это был тот случай, когда Ася не сдержалась, наговорила Гульназ кучу гадостей: назвала бандиткой, мучительницей, потом хлопнула дверью, убежала на улицу. Потолклась на крыльце, немного успокоилась. Стало стыдно. Решила: попросит прощения – и Гульназ простит, она умеет прощать. Всё, кроме предательства. Ася села на скамейку и вдохнула полной грудью. Воздух был пропитан запахом хвои, льдинками испарений земли. Уже ударили морозы, и теперь небо укуталось пышной серой пеленой, переполненной снегом. Краски, звуки, запахи осени пропали, уступили место долгой, белоснежной грусти. Птичьи голоса переродились в печальные вздохи ветра, стоны тайги, крики зайцев.

Рядом бухнулась баба Нюра. Ася спросила про её свадебное платье. Та удивилась и пустилась в долгие воспоминания о годах войны, о трудностях того времени. Закончила неожиданно:

– Засрали вам мозги Снежными королевами. Не было никакой свадьбы.

– У вас же сын? Как же сын без свадьбы-то?

– Ага. Сказки, значит, любишь? – Баба Нюра брюзгливо вытянула нижнюю губу, потом огляделась, убедившись, что никто не подслушивает и не подглядывает, зашептала Асе в ухо: – От хозяйки Медной горы! – Улыбнулась, показав оставшиеся у неё зубы; на сером лице, пропитанном насквозь угольной пылью, обозначились глубокие морщины. После взрыва на шахте, как клеймо, под кожей осталась мелкая голубоватая россыпь точек, ровно по кругу, до границ платка. Баба Нюра по поводу татуированного лица не особо переживала, радовалась, что осталась жива.

Асе доверчивый шёпот соседки польстил, почтительно потянулась слушать.

– Сын от неё, подарок, – добавила она. – Я ж после войны в шахте работала упырихой.

– Кем? – не поняла Ася.

– Проходчиком. Так кайлом намашешься, аж жопень говно не держит. Однажды вылазим вот, а в коптёрке новый мутнозвон.

– Какой мутнозвон?

– Не перебивай! – прикрикнула баба Нюра. Мутнозвон – это диспетчер, старый обнулился, ну то есть погиб в шахте. Ну стоит он, то есть она – хозяйка Медной горы, – молодая, белозубая, голубой воротничок в спецовке блескучий, как сто глаз алмазов в породе. Канарейка поёт, душу выкладывает.

– Какая канарейка? – окончательно запуталась Ася.

– Канарейка? Ах, канарейка! – выплыла из воспоминаний баба Нюра, – Птаха жёлтая такая. Всегда таскалась с ней под землю. Газ чует – подыхает, ну, значит, предупреждает нас, спасает.

– А дальше что?

– Что дальше? Помылась я от угольной пыли, а отмыться от неё невозможно, сквозь кожу лезет, значит, причесалась и говорю хозяйке Медной горы: подари, мол, ребёнка.