Читать книгу 📗 Порядок вековой - Краули Джон

— Уверен, что встретил одного из них.

— Значит, они собираются.

— А это... это не из-за меня?

— Из-за вас.

— Но откуда... — у временного президента снова возникло ощущение утраты и бьющихся на отлёте крыльев, — откуда им было знать, что я... как...

Маг отвернулся к камину, креслам и чайному столику. Временный президент увидел рядом с одним из кресел стакан виски и пепельницу.

— Проходите, садитесь, — произнёс Маг. — Продолжайте свою историю. Вероятно, вам станет ясно. А может, и нет.

Он сам сел и, не глядя на временного президента, спросил:

— Нам продолжать?

Временный президент понимал, что спорить с хозяином бесполезно. В течение нескольких ударов сердца он стоял неподвижно, потом занял своё кресло, извлёк из кармана портсигар и постарался припомнить, на чём прервал рассказ в утреннем сумраке.

— Разумеется, — сказал он затем, — Лэст знал; знал, но, как и подобает хорошему ортогологику, не признавался в том себе самому, что мир, куда он вернулся, не идентичен миру, из которого он отбыл. Прошлое, которое он миновал на обратном пути, не «позади» его собственного настоящего, но перпендикулярно ему; будущее этого прошлого, которое ему пришлось пересечь при возвращении, не на том же маршруте, и «назад» он вернулся не туда, откуда отправлялся. Бревенчатый дом на Мэпл-стрит, куда, немного загорев, он вошёл по возвращении, отделён был двумя реальностями от того? который он покинул неделею раньше; и мать, которую он поцеловал, тоже.

Он это знал, ибо так диктовала ортогональная логика, а ортогональная логика и составляет суть открытия Лэста: путешествие во времени является лишь ее побочным эффектом. Он это знал и сохранял трезвость ума, вопреки одолевавшему его торжеству. Рано или поздно, понимал он, всплывёт какая-нибудь деталь, которая выдаст отличие этого мира от покинутого им.

Он не догадывался, что этой деталью буду я.

Маг не смотрел на временного президента, пока тот рассказывай свою историю; вместо этого бледно-серые глаза Мага блуждали по тёмным просторам библиотеки, но, казалось, не замечали в ней ничего. А что в действительности они видят? задумался временный президент. Он сперва предположит, что раса Магов незряча, поскольку такое блуждание взгляда было для них характерно, но теперь постиг, что это совсем не так. Никакие они не слепцы.

— Продолжайте, — молвил Маг.

— Итак, — продолжил временный президент, — Лэст возвращается из своей экскурсии, неделя проходит без особых происшествий. Затем однажды утром его беспокоит мать: к нему гость. Лэст, изображая недовольство, что его отрывают от работы (на самом деле он рассчитывал сравнительную доходность разных инвестиций на сумму в полмиллиона долларов), подходит к двери. На пороге фигура в твидовом костюме и котелке, опирается на сложенный зонтик. Это я.

«Мистер Лэст?» сказал я. «Думаю, нам с вами нужно поговорить».

По его лицу стало понятно, что он знает: меня тут не должно быть, у нас с ним вообще никаких дел не должно быть. Он не хотел со мной общаться. Скольких проблем удалось бы избежать, если б он отказался меня принять. Я ведь не мог его заставить, сами понимаете. Но он не отказался. Поглазел на меня мгновение, и мы двинулись вверх по лестнице (мама тревожно ждала у подножия), к нему в кабинет.

Гении, как часто считается, живут в захламленных берлогах, где только они одни разбирают дорогу, но не так с Лэстом. Его кабинет, служивший заодно и спальней, содержался в предельной чистоте, словно монашеская келья. Признаков, что он тут работал, никаких, только компьютер, да и тот прикрыт вязаным чехлом, который мама для него связала, а Каспар не осмеливался стянуть.

Бедняга едва заметно дрожал и о вежливости не помышлял. Он лишь повернулся ко мне — очки у него были странные, преломляющие взор так, что встретиться глазами с носителем становится невозможно, — и вымолвил:

«Что вам надо?».

Временный президент коснулся пепельницы кончиком сигары. Чаю ему не предлагали, и он тосковал об этом.

— Мы ввязались в предварительный раунд, — продолжал он. — Я сообщил ему, зачем явился. Он сказал, что понятия не имеет о сути моей просьбы. Я заверил его, что это не так. Он рассмеялся и сказал, что, наверное, произошла какая-то ошибка. Я ответил: нет, мистер Лэст, никакой ошибки. Наконец он замолчал, и даже сквозь стёкла тех диковинных очков стало заметно, что он начинает осмысливать следствия моего визита.

Понимаете ли, разгадывать загадки ортогональной логики — почти как шахматные задачи решать: теоретически в шахматы можно играть, кропотливо продумывая вероятные последствия каждого хода, последствия последствий и так далее, но на практике так никто не играет, гроссмейстеры уж точно. У них восприятие вероятностей более непосредственное, они их почти нутром схватывают, несмотря на то, что логика движений фигур по доске математическая, требовательная, и действуют, исходя из предчувствий, которые бессильны объяснить другим. Каким бы ни был Каспар Лэст слюнтяем и рохлей, но в паре областей — гением. И ортогональная логика к ним относилась.

«Из какого вы времени?» спросил он.

«Из недалёкого», ответил я. Он сел с обречённым видом; ему поставили шах, он не мог придумать, как вырваться, но до мата дело ещё не дошло.

«В таком случае», сказал он, «проваливайте, откуда прибыли».

«Не могу», отвечал я, «пока вы не объясните, как это делается».

«Вы же знаете, как», сказал он. «Иначе вы бы сюда не явились».

«Пока вы не объясните, как, не знаю. Сейчас или позже».

«Никогда», сказал он.

«Да нет же», проговорил я. «Вы уже это сделали, прежде, чем я отправился в путь. В противном случае я бы не прибыл попросить вас об этом. Давайте опустим», и я опустился в кресло, «дальнейшие формальности, поскольку вступление, разумеется, завершено, и начнём торговаться. Моя компания готова сделать вам весьма щедрое предложение».

И это его наконец убедило поделиться с нами секретом открытых им процессов, секретом, который он искренне намеревался уничтожить. Его убедило то, что я к нему явился за этим секретом. А это значило, что он уже каким-то образом, в какой-то момент выдал его нам.

Временный президент снова выдержал паузу и взялся за нетронутый дотоле стакан виски.

— Аналогичными рассуждениями, — добавил он, — аналогичной неопровержимой аргументацией меня однажды убедили совершить ужасное, ужасное деяние.

Он задумчиво потягивал виски, или, во всяком случае, надеялся, что вид у него задумчивый; с возрастом он всё чаще ловил себя на том, что в середине анекдота или рассказа, даже если тема была исключительно важна, начинает забывать, о чём говорил, а ужасающе невероятные события кажутся не просто невероятными, но вымышленными, случившимися с кем-то другим, как в кино; его собственной роли в них это касалось тоже. Было впечатление, что происходили они с кем-то другим, вымышленным, уж точно не с рассказчиком. Он всё чаще забывал сюжет.

— Видите ли, — проговорил он, — Лэст покинул вселенную, для которой путешествие «во времени» было, по всей видимости, если не запрещено, то возможно лишь в условиях, исключавших обнаружение его последствий. Это явствовало из того, что никто, сколь было известно Лэсту, вплоть до момента его единственной экскурсии не сталкивался со следами такого путешествия. Никто ни разу не переместился из Лэстова будущего «назад» и не возмутил его настоящее, или прошлое того настоящего; ни разу. Таким образом, если его экскурсия действительно состоялась, и он сумел «вернуться», то вернулся он в другую вселенную: вселенную, где путешествия во времени допустимы, вселенную, где однажды человек из 1983 года втиснулся в реальность маленькой колонии британской короны ста двадцатью семью годами раньше. А чего он не мог знать наперёд, так это того, является вселенная, куда он «вернулся», местом, где путешествия во времени дело обыденное, и, следовательно, его экскурсия утрачивает свою ценность, либо местом, где такое путешествие во времени состоялось лишь единожды, в формате его экскурсии. Моё явление убедило его, что, по всей видимости, справедливо первое, или станет справедливо: путешествия во времени достаточно обычны, чтобы нарушить его личный покой и изменить непостижимыми способами его комфортное настоящее.