Читать книгу 📗 "Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович"

Само прозвище «Gaunt» приобретало зловещий смысл. Магловские историки традиционно объясняли его как «худой», производное от внешности герцога. Но если учесть, что волшебная фамилия рода тоже звучала как Gaunt (Гонт), совпадение выглядело слишком удобным. Не было ли это прозвище отражением его истинной фамилии? Насмешкой судьбы, когда магловский мир называл человека по имени, не зная, что это имя — настоящее, магическое, унаследованное от древнего рода волшебников?

Еще более интригующей была деталь, которую Альберт выделил красными чернилами на полях: народный слух о том, что Джон был сыном «безымянного фламандского мясника из Гента». Я уставился на эту запись, пытаясь понять подтекст. Безымянный мясник. В контексте теории о магическом происхождении фраза обретала зловещий оттенок. Мясником могли называть не буквального торговца, а темного мага, известного жестокостью и кровавыми деяниями. Род Гонт славился своей склонностью к насилию, презрением к магглам, готовностью убивать без колебаний. Взять тех же Марволо и Морфина. Да и Меропа использовала приворотное зелье, приворожив Тома Реддла-старшего. Если в четырнадцатом веке Гонты были еще могущественны и богаты, их репутация среди волшебников наверняка была столь же мрачной. «Мясник из рода Гонт» — прозвище, которое прилипло бы к особенно жестокому представителю семьи, практикующему темную магию и кровавые ритуалы.

Определение «безымянный» тоже характерно. Маги часто скрывали истинные имена, используя прозвища или титулы, особенно когда речь шла о темных делах. Сам Волан-де-Морт из будущего отказался от рожденного имени, создав анаграмму. Если операцию по подкладыванию сквиба в королевскую семью проводил кто-то из Гонтов, он наверняка действовал инкогнито, не оставляя следов, которые можно было бы отследить.

Фландрия в четырнадцатом веке была перекрестком торговых путей, богатым регионом, где магловское и магическое сообщества тесно соприкасались. Присутствие там влиятельного волшебного рода выглядело логичным — достаточно богатства для финансирования операции, достаточно связей для получения информации о передвижениях королевской семьи, достаточно удаленности от Англии, чтобы действовать незаметно. Выбор места не был случайным.

Особенно показательным казалось поведение самого Джона по отношению к этим слухам. Согласно хроникам, он был в ярости, энергично отрицал любые намеки на незаконность происхождения. Магловские историки видели в этом естественную реакцию оскорбленного аристократа, но я читал другой подтекст: он знал правду и боялся ее раскрытия. Человек, уверенный в своей легитимности, мог бы игнорировать слухи с презрением или легкой иронией. Чрезмерная эмоциональность, яростное опровержение выдавали того, кому есть что скрывать. Может быть, в какой-то момент жизни кто-то посвятил его в тайну происхождения? Или он сам догадался, сопоставив факты — свою непохожесть на братьев, странные способности, если таковые проявлялись у сквиба, упорные народные толки?

Я откинулся на спинку стула, потирая затекшую шею, и взгляд упал на следующий раздел документа. Невероятное богатство Джона Гонта требовало отдельного объяснения.

К концу 1360-х годов Джон стал богатейшим человеком Англии после короля, с годовым доходом в восемь-десять тысяч фунтов — сумма, эквивалентная современным миллионам, если верить пометке Альберта на полях. (И миллиардам в современных для меня деньгах.) Да, он унаследовал герцогство Ланкастер от тестя, получил обширные земли через брак с Бланкой Ланкастерской. Но масштабы богатства выглядели феноменальными даже по меркам средневековой аристократии. Слишком много, слишком быстро, слишком удачно.

Я перелистнул лист, разглядывая список владений герцога, переписанный дедом из каких-то архивных документов. Графства, замки, поместья, города, рыбные промыслы, торговые права — богатства хватило бы на содержание небольшого королевства. Откуда такое накопление ресурсов у человека, который формально был младшим сыном короля, не претендовавшим на престол? Наследство объясняло часть, но не все. Не получал ли он тайную финансовую или магическую поддержку от рода Гонт?

Трансфигурация, а тем более алхимия могла производить золото и иные ценности, хоть и временные в первом случае, но достаточные для краткосрочных сделок. Зелья удачи помогали в коммерческих предприятиях, предсказания давали преимущество в торговле и инвестициях. Легилименция позволяла читать намерения противников на переговорах, чары влияния склоняли нужных людей к выгодным решениям. Если волшебники вложились в своего агента, обеспечивая ему магическую поддержку на протяжении десятилетий, результат вполне объясним. Джон был не просто удачливым аристократом — он был проектом, в который инвестировали серьезные ресурсы ради долгосрочной выгоды.

Часы показывали далеко за полночь, но усталость не ощущалась — мысли были слишком захвачены масштабом открывшейся истории. Я потер глаза, уставшие от чтения убористого почерка деда, и взял следующий пергамент. Раздел о стратегических выгодах для магов. Здесь Альберт не скупился на детали, явно потратив часы на составление генеалогической схемы.

Внедрение сквиба Гонта в королевскую семью принесло чародеям колоссальные преимущества, растянувшиеся на столетия. К двадцатому веку потомки Джона занимали практически все европейские троны — уже разобранные Великобританию, Испанию, Португалию, а через династические браки их кровь текла в жилах германских, французских, скандинавских, балканских королевских домов. Дед приложил к документу небольшую схему, где от имени герцога Ланкастерского расходились десятки линий, связывающих его с современными монархами. Масштаб поражал воображение. Одна операция, проведенная в 1340 году, изменила генетический состав всей европейской элиты на шесть веков вперед.

Но главной выгодой была не кровь сама по себе, а возможность шантажа. Холодок прошел по спине, когда я дошел до этого раздела анализа и осознал всю глубину циничности плана. Представить только: в любой момент маги могли предъявить магические доказательства того, что вся легитимность британской, испанской и португальской корон основана на обмане. Воспоминания в Омуте памяти, магические артефакты с записями, генеалогические документы из волшебных архивов — все это существовало вне досягаемости магловских властей, но могло быть обнародовано в нужный момент. Джон не был сыном Эдуарда III, следовательно, все короли от Генриха IV до современного Георга V не имели законного права на престол. Такое откровение разрушило бы основы монархической власти в Европе, вызвало бы династические кризисы, возможно, войны за престол или даже революции.

Гениально и чудовищно одновременно, размышлял я, откладывая пергамент и вставая размять затекшие ноги. Прошелся по комнате к окну, выглянул в декабрьскую темноту. За стеклом ничего не было видно, только собственное отражение при свете свечи — худощавый мальчик с копной темных волос, склонившийся над древними тайнами. Один подкинутый младенец, и через семь столетий последствия все еще ощущаются. Волшебники играли в долгую игру, думая на века вперед, пока магглы жили сиюминутными интересами.

Вернулся к столу, взял следующий лист. Альберт подробно расписал механизмы шантажа в разные исторические периоды. До принятия Международного статута о секретности в конце семнадцатого века маги и магглы существовали в едином социальном пространстве, хотя и с определенной дистанцией. Чародеи открыто служили при королевских дворах, занимали влиятельные посты, участвовали в политике. В те столетия шантаж был не скрытой угрозой, а реальным политическим инструментом.

Когда Генрих IV узурпировал престол в 1399 году, свергнув Ричарда II, его претензии основывались исключительно на том, что он был старшим сыном Джона Гонта. Если бы волшебники в этот момент намекнули о сомнительности легитимности, новый король оказался бы в крайне уязвимом положении. Возможно, именно поэтому он так легко захватил власть — маги негласно поддержали переворот, получив взамен какие-то гарантии или привилегии. Дед не писал и не говорил об этом прямо, но логика напрашивалась сама собой.