Читать книгу 📗 Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна » Страница 20

33.

33.#МариБремя

Бремя, которое ты несёшь, важнее того,

о чём ты мечтаешь.

Поэтому не неси чушь.

#МариБремя

Антон Лаврентьевич насупился и сложил руки на груди, явно не собираясь сдаваться. Тоже мне Джордж Мартин упёртый! Ещё и эпилог мне свояешь! а лучше два, с хеппи-эндом!

— Делайте, что Мария Тимофеевна говорит, — неожиданно подал голос Кириллов.

— Вы ей верите? Это же смешно! — Хроникёр так показательно улыбнулся, выдав свою панику, что я рассмеялась. Смех получился безумным, но счастливым.

— Да у тебя руки трясутся, неужели такая тяжёлая просьба? — Я многозначительно повертела в руках трость. Постаралась, чтобы черепушка сверкала исключительно в сторону койки.

— Мне интересно, насколько вы оба безумны и не заразили ли меня своим безумием. — Кириллов прислонился спиной к обшарпанной стене и, засунув руки в карманы, добавил: — Невозможно, чтобы сказанное вами было правдой.

Антон Лаврентьевич взял дрожащей рукой принадлежности для письма и склонился над тетрадью. Идеальным почерком вывел каллиграфически безупречные строки, а я стояла рядом и диктовала, проверяя каждое слово.

«Пётр Верховенский и Николай Ставрогин отправлены под стражу за свои преступления. Иван Шатов жив и находится в своём доме с женой».

Когда карандаш остановился, я затаила дыхание, прислушиваясь к окружающему миру. Теперь всё изменится? Так просто? Может, ещё попросить себе замок и богатыря? Трёх богатырей… Сколько там у Салтана было? Можно?

— Довольны? — Антон Лаврентьевич занервничал сильнее. Он смотрел то на меня, то на Кириллова, то на дверь. Лоб у него покрылся испариной, а губы были сжаты в побелевшую линию.

Кириллов тоже подошёл и прочитал.

— Это что-то вроде рождественского желания? И теперь вы ждёте, что оно исполнится? — спросил он.

— Была такая надежда. — Так как грома и молнии не последовало, так же как внезапной облавы на героев романа, я разочарованно призналась, что идея была глупой и безнадёжной. Это же фэнтези. Это русская классика. Тут только утроение бед возможно.

Антон Лаврентьевич был со мной согласен, он осматривал палату, словно ожидая какой-то катастрофы.

— Если со мной что-то случится, прошу вас передать эти записи Степану Трофимовичу для печати. — Он осторожно опустил тетрадь на пол и, сложив руки перед собой, завертел перстнем на большом пальце.

— А ты не такой скромным, каким пытаешься казаться, — Я прикинула, что тут тетрадей на три «Войны и мира» хватит. Но пообещала. Жалко, что ли? — Не надоело постоянно одно и то же писать?

— Я не чувствую тяжести повторения, — вздохнул хроникёр.

И мне его даже стало немного жалко. Бедолага так мучается, у меня бы уже рука отсохла.

Вдруг потолок над нами хрустнул. Звук оказался резким, гулким, будто кто-то ударил по камню тяжёлым молотом. Мы синхронно вскинули голову. По штукатурке побежала широкая трещина, посыпалась крошка сверху, секунда — и весь чердак рухнул на нас.

— Отойдите! — крикнул Кириллов.

Грохот разнёсся по палате. Обвалились доски, упала тяжёлая балка, держащая свод, в воздух поднялись густые клубы известковой пыли. Я успела только закрыть лицо руками. Каменная крошка больно ударила по голове и плечам. В уши набилась мусорная пыль. Я закашлялась, глаза слезились, дышать стало трудно. Я ничего не видела и даже оглохла на секунду.

Но качнула головой, стряхивая обломки, и крики достигли моего слуха. Послышались тяжёлые ругательства, скрип койки, звон меди и топот ног.

Я попыталась встать, но правая нога, как обычно, подкосилась. Меня подхватил под локоть Кириллов и потащил к двери, а я повисла на нём, нелепо волоча ноги по засыпанному обломками полу.

— Быстрее! Ещё обвалится! — кричал он. — Придите же в себя!

В коридоре уже суетились люди. Врачи, сёстры, пациенты. Все кашляли, отряхивали одежду, протирали лица платками. Кто-то плакал, кто-то громко ругался. Я огляделась. Антона Лаврентьевича среди них не было.

Кириллов, видимо, это тоже понял, он посадил меня прямо на пол возле одного из врачей, и вернулся в палату с несколькими санитарами. Вместе они вынесли хроникёра.

Антон Лаврентьевич висел неподвижно на руках у Кириллова. На лбу у хроникёра кровоточила ссадина, а ноги были неестественно прямыми.

— Все целы? — Врач в помятом халате проверил пульс у Антона Лаврентьевича. Облегчённо кивнул, подтвердив, что тот жив. — Остался там кто-то?

Кириллов отрицательно покачал головой. У него весь пиджак стал белым от пыли, глаза были дикими и испуганными, но видимых ран я не заметила.

Удивительно, что поток обвалился только в палате хроникёра. Остальные пациенты просто прибежали на шум, они рассматривали нас и переговаривались между собой.

— Да, старое здание, давно чинить пора, — почесал голову врач, осматривая слетевшую с петель дверь.

Теперь я его узнала. Он меня осматривал как только я попала сюда. Доктор Френцель, кажется.

34.

34.#МариНевозможное

Иногда самое невозможное на свете —

самое простое:

мир, любовь, солнце.

#МариНевозможное

Проснулась я в своей постели от боли, нога ныла и тянула, так, будто у меня перелом сразу в трёх местах.

Оказалось, что разбудил меня стук в дверь. Васька нетерпеливо расхаживал у порога, заложив руки за спину.

— Мария Тимофеевна…

— Утро доброе, Василий, можешь называть меня просто Босс.

— Как?

— Босс — это самый главный.

— Ого, хорошо Мария Тимофеевна, то есть Босс! — И он весело хрумкунул баранкой.

Я поднялась, поняла, что ходить толком не могу. Спрашивать, кто меня донёс до дома, не стала. Последнее, что я помнила вчера — дребезжание колёс по камням и твёрдую стену повозки, в которую я билась лбом.

Усталость и нервы взяли своё, я уснула быстро и без сновидений. Хроникёр казался сном, а упавший потолок — фантастикой. Нафиг нужны такие повороты сюжета!

— Вечером свидание у Верховенского, нам нельзя расслабляться. — Я потянулась и тут же поморщилась от боли в ноге. — Слушай мою команду, новобранец, собери мне армию.

Мы почти весь день убили на очень сомнительное мероприятие. Полгорода оббегали, вернее, Васька оббегал. А потом пошёл дождь, что в корне рушило мои планы. Почему вдруг я решила поиграть в добрую фею, точно сказать не могу. Но я помнила, что оба героя очень грустно закончили, а как иначе в русской литературе? Вот и захотелось сломать барьеры.

Попробовать хотя бы.

— Ничего не получится, — заявил Кириллов, глядя в окно, как размывает дорогу. Дождь зарядил добротный, почти стеной.

А я расправила юбку нового платья, одёрнула новенькие перчатки, улыбнулась и, прихрамывая чуть сильнее обычного, направилась к двери:

— Мне очень надо, чтобы дождь прекратился… Будем просить у Бога или у хроникёра?

Антон Лаврентьевич нам не обрадовался, он даже попытался сбежать, но куда ему с переломанными ногами?

— А можно вас попросить, прекратить дождь? — Я стряхнула с одежды воду. Несмотря на зонт, меня можно было выжимать.

Пока добрались до больницы — три раза грязью облили, и это притом, что доехали мы в экипаже. Просто экипаж остановился в десяти метрах от входа в больницу, там же разрушено всё. Всё это время Кириллов мужественно терпел меня, висящую на его локте. Хромать было обидно и очень больно.

Хроникёр прижал к себе тетрадь, оставил попытки уползти и отрицательно помотал перебинтованной головой:

— Последствия могут быть печальными.

— Да будет вам, неужели вы верите в этот бред, Мария Тимофеевна, пара строк не остановят погоду! — Кириллов сложил руки на груди и устало вздохнул. Он мужественно мирился с моими заскоками, но тут я, видать, совсем далеко ускакала.

Но я не отступала.

— Это вопрос счастья одно очень важного человека. Ей и так скоро тяжело придётся, жалко мне её. Чисто по-женски.