Читать книгу 📗 Найденные судьбы (СИ) - Зауэр Елена

Не прекращая говорить, старуха охаживала Меланью древком, а та истошно вопила:

— Маманя, полегче, маманя! Ну, маманя, прости ты меня, дуру болтливую. Язык мой поганый сам не ведает, что мелет.

— А серёжки яхонтовые тебе кто подарил? Забулдыга? — не успокаивалась старуха.

Тут дверь в избу открылась, и в горницу вошёл крупный мужчина неопределенного возраста. Его смело можно было назвать стариком из-за глубоких морщин на лбу и густой бороды с проседью, но глаза, живые, яркие, и прямая осанка говорили о том, что он ещё не слишком стар.

Я юркнула за печку. Ещё не хватало с этим мужиком объясняться. Мне и родственниц так называемых по самое горло хватает.

— Чегой-то вы тут разорались, бабы? — тем временем спросил мужик. — Вас аж на скотном дворе слыхать.

— А ты чегой-то на скотный двор-то подалси, Василий Спетанович? — спросила старуха. – Али забыл там чего?

— Да проверить всё было надобно! Ведь сами чай на днях приедут. Грамоту Прошка привёз вчерась уже к ночи. Весь взопрел, пока до нас доскакал. Скакуна чуть не загнал. Я его выпороть хотел, да он божится, грит: «Князь де самолично ему сказать, чтобы скакал во весь опор, предупредить, что бы к празднику все готово было. Не один князь едет, гостей везет с собой тьму-тьмущую. Так что, вы тут управляйтесь с хлебами, да в дом идите, комнаты готовить надо, а то сенные девки да горничные не управятся одне. Да, и стирки там накопилось. И не орите тут у меня, как оголтелые.

Заканчивая свою речь, мужчина погрозил женщинам пальцем и вышел в сени, но вернулся тут же, видимо, забыл что-то.

— Ксенья Семёновна, а внучку-то твою уже привезли из Ухарей? — поинтересовался он.

— А как же, — старуха подбоченилась, — ещё на той неделе её Афанасий привёз. А чегой-то ты о ней вспомнил? Афанасий у самого князя выпросил, что бы она с нами оставалась, стряпухой её и назначили к нам в помощь, значица.

— Стряпух вас и двоих с Меланьей достаточно, а у меня горничных не хватает на Ивана Игнатьевича покои, — ответил мужик, — так что внучку твою я с собой забираю. Где она? Чегой-то я её с вами не вижу? Дрыхнет ещё, что ли?

Я, ни жива-ни мертва, стояла за печкой и решила пока не высовываться. Не известно зачем я этому мужику понадобилась. А бабка эта видно по всему к Марьяне своей расположена была, поэтому лучше пока здесь остаться, осмотреться. А уж потом я придумаю, как выпутаться из этой истории и дочку найти.

В щёлочку мне было видно, как мужик сделал шаг к печке. Но старуха, грозно расправив плечи и уперевшись одной рукой в бок, а другой об метлу, перегородила ему путь.

— Нет, Василий, я тебе внучку свою не отдам, — проговорила она, — ишь чего удумал? Девок у него для княжича мало! Да, у тебя там, почитай, дюжина будет у него в опочивальне. А наша Марьяна сюда самим князем приписана, у ней и грамота имеется. Афанасий выбил для неё письменное предписание. Там чёрным по белому написано, что крестьянская девка Марьяна из села Ухари, дочь главного княжего конюха Афанасия Степанова, шешнадцати годов от роду приписывается к стряпухам под начало главной княжей стряпухи усадьбы Веренеево Ксении Степановой. То бишь, под моё начало. Так что иди отседова подобру-поздорову, пока и тебе метлой не прилетело.

— Ох, и грозная ты нонче, Семёновна, ох и грозная, только тута я над вами всеми главный, и я сказал, что девку твою забираю! — топнул ногой Василий.

— И слово князя нашего тебе не указ? — вступила в перебранку Меланья. — Сказано тебе, Марьяна приписана к нам. Сам князь так велел. А ты иди, куды шёл.

Мужчина хотел было ответить, но Меланья продолжила:

— А то смотри, Васька! Я ведь князю и нашептать чего про тебя могу.

А Меланья-то не так проста, как кажется. Интересно, что связывает обычную стряпуху с князем. Хотя, о чём это я. Мне бы домой как-то вернуться, а они пусть между собой сами разбираются.

_____________________________________________________

Сапоги красные * — сапоги появились на Руси давно, ещё в X веке, и шили их до середины XIX века по одной колодке для обеих ног, не выделяя на правый и левый. Излюбленными цветами для окраски кожи были черный и красный, но красили и в другие цвета. У крестьян сапоги считались праздничной обувью.

Душегрея ** — верхняя праздничная крестьянская одежда, появилась в XVII веке. Отличительные черты: приталенный крой, узкие рукава, отложной воротник, спереди крючки-застёжки. Шились душегреи из дорогих тканей (парча, штофа и т.п.), некоторые модели имели подкладку или меховую отделку.

Глава 4. Марьяна.

— Красавица, просыпайся! — послышался чей-то голос.

Я с трудом приподняла веки. Перед глазами плыло. Дышать было тяжело. И состояние было какое-то непонятное.

— Вставай, анализы пора собирать! — проговорил всё тот же голос. — А то у тебя вчера только кровь взять смогли, и то на всё не хватило.

Какую кровь? Зачем у меня брать кровь? Я ничего не понимала. Наконец мне удалось приподнять голову. И я рассмотрела место, в котором находилась. Это была не моя каморка, а какая-то светлая большая горница. В этой горнице стояло несколько кроватей. На них лежали разные бабёнки и разглядывали меня. Были они все брюхатые. И, божечки, как развратно они были одеты! Рубахи еле до колен доходили, а у некоторых и того выше.

— Где я? — прошептала я.

— Как где? В роддоме! — надо мной склонилась тётка в странной белой одежде. Срам-то какой, она была в шароварах.

Я протёрла глаза, а тётка продолжала:

— Ты ж сама скорую вызвала, Самойлова! Аль не помнишь?

— Не помню, — кивнула я.

А что мне ещё оставалось делать, если я действительно не помню, что кого-то там вызывала. Да и не Самойлова я, а Степанова. Только тётка посмотрела на меня как-то странно, и я решила об этом ей не говорить.

— А меня ты тоже не помнишь? — спросила она.

— Не помню, — кивнула я.

Я в первый раз её вижу, откуда я её помнить должна.

— И что беречься я тебе говорила, а то родишь раньше времени, ты тоже не помнишь?

Рожу? Кто родит? Я? Я ж девка ещё, не целованная даже. Я брюхатой быть не могу. Я так и хотела сказать этой тётке, как вдруг почувствовала резкий толчок под дых и посмотрела на свой живот. Божечки, я вправду брюхатая! И одета я не лучше других бабёнок. Рубаха на мне с таким широченным вырезом, что грудь того и гляди выпадет.

— Не помню, — завопила я, — ничего не помню!

И схватилась за голову.

—Позовите врача! — завопила вместе со мной тётка. — Врача в шестую палату!

А сама села рядом со мной и принялась причитать.

— Ну, что ты, Мариночка? Что ты, моя хорошая? Успокойся! Всё хорошо. Полежишь у нас до родов, в себя придёшь. А там девочку свою родишь спокойно, да домой отправишься! И всё у тебя будет хорошо, Мариночка! Всё наладится!

Мариночка? Это она ко мне обращается? Но я – Марьяна, и ещё вчера я не была тяжёлой. А сегодня я сижу в этом странном месте, пузо у меня на нос лезет, и я чувствую, как ребёночек во мне шевелится. И тётка разговаривает со мной, как знакомая. Но я-то её не знаю. Чем это можно объяснить?

А тётка продолжала причитать:

— И чего ты из-за кобеля своего так разнервничалась? Никуда он не денется! И алименты будет платить, как миленький, и квартиру ты у него отсудишь. Не переживай.

Я смотрела на неё во все глаза. Из всей её речи я поняла только одно, что кобель – это явно не собака. Все остальные слова мне были не понятны, хотя говорила она тоже на русском языке.

— Ну, чего ты смотришь на меня так, будто не знаешь меня? — спросила она. — Это же я – теть Катя, подруга твоей мамы. Я ж тебя вот такусенькую нянчила, на ручках качала.

Она показала руками, какую меня она нянчила. Только я знаю, что она меня точно не нянчила. Меня нянчила мамкина сестра, тётка Ульяна. Тогда ещё мамка жива была. И мы жили в Ухарях. Это потом, когда мамка померла, папаня меня на тётку оставил, а сам в Веренеево подался. Там моя бабка, его мать, в стряпухах на княжьем подворье служила, вот она его в конюхи-то и пристроила, да свела с молочной сестрой князя Меланьей.