Читать книгу 📗 Экстаз агонии (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс

- Дьявол в реке, - говорил дедушка.

Но дедушка уже ушел. Похоронен рядом с бабушкой, прадедушкой, прабабушкой, прапрадедушками и прапрабабушками и мамой. Дьявол не забрал его – высокое давление, эмфизема и сигареты "Салем", и вино MD 20/20, и сорок лет тяжелой работы каменщиком, и восемьдесят лет жареной жирной пищи, и восемьдесят лет без нормального медицинского обслуживания. Но не Дьявол, не река.

Я смотрел на коричневые волны, на команды гребцов, скользящие по ним, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли, внизу, с Дьяволом, их близкие. Я гадал, не там ли дедушка, бабушка или мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом. Они все были плохими, все грешниками. Я видел, как они грешили, слышал, как они грешили, чувствовал, как они грешили. Если Дьявол был там, внизу, то и они тоже. Я гадал, какое тайное заклинание призовет Дьявола, вызовет маму, бабушку и дедушку из Шуйлкилла.

Затем я увидел это – скользящее, змеевидное, извивающееся движение. Темный уж. Огромная тень, скользящая сквозь муть. Я помню, как смотрел на выдр в зоопарке – водных акробатов, скользящих и ныряющих в воде. Тень двигалась так же, но больше – намного, намного больше. Размером с подводную лодку, с самого большого кита, с глазами и зубами, с бивнями, как у рыбы-удильщика, но больше – намного-намного больше. Я смотрел, как она пробивает воду – эту темную, грязную, коричневую воду – и скользит к берегу. Голубовато-белые глаза, светящиеся электрические шары размером с мою голову, устремленные на добычу.

Вниз по течению сидел мужчина с удочкой – бездомный, в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я хотел предупредить его, хотел закричать, чтобы он бежал. Я знал, что будет. Я молча смотрел, что надвигается. Эти глаза, эти зубы, бивни, как у рыбы-удильщика, но больше – намного, намного больше. Я смотрел, как эта пасть медленно открывается, шире, шире, шире – достаточно широко, чтобы проглотить "Бьюик", достаточно широко, чтобы проглотить того мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я услышал испуганный крик – слишком поздно, чтобы убежать, слишком поздно, чтобы бороться, слишком поздно, чтобы молиться, – крик, крики. Я увидел, как зубы пронзают плоть, как змеиное тело бьется, как акула, как собака с игрушкой, как оно перекатывается, как аллигатор, утаскивая мужчину под воду. Я видел, как Дьявол утащил мужчину под воду реки Шуйлкилл, утащил в Aд с дедушкой, бабушкой и мамой.

Я не закричал, не предупредил. Я просто смотрел, как Дьявол уносит мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими.

Я оглянулся на команды гребцов, скользящих по коричневым волнам, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли их близкие, внизу, с Дьяволом, как я гадал, не там ли дедушка, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, как я гадал, не там ли бабушка, прадедушка, прабабушка, мои прапрадедушки и прапрабабушки и мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, и я гадал, не привиделось ли мне все это, и что это значило.

Я смотрел, как ночь вползает, сливаясь с темной рекой, с темным существом внутри реки, и я думал о детях в школе, о хулиганах в школе, о детях в моем районе, о хулиганах в моем районе, и я гадал, как заманить их на рыбалку на лодочную станцию, на закате, в сумерках. Я гадал, выйдет ли Дьявол снова и утащит их вниз, в этот темный, мутный, коричневый поток нечистот, утащит в Aд с дедушкой.

Я слышал однажды, что хищников привлекает кровь – как акул и аллигаторов. Я слышал однажды, что демонов и дьяволов вызывают кровью, кровью невинных, девственной кровью. Может быть, Дьявол придет, если я сначала порежу их – приношение крови, жертва. Я порежу их сначала, чтобы вызвать Дьявола, призвать его из коричневой реки, чтобы он утащил их в Aд, чему эти маленькие ублюдки и принадлежат.

Перевод: Джей Арс

"Крики в глазах Бобби"

(адаптация поэмы)

За много лет до того, как мы увидели тело – выпотрошенное, расчлененное, отделенное от того парня, которого мы все знали, – того веселого, глуповатого, наглого мудака, которого мы все знали, – мы уже знали, что Бобби был убийцей. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. С самого второго класса, с того дня, когда мы все впервые встретились – Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Мы встретились на качелях на детской площадке в такой жаркий день, что солнце ослепительно бликовало на тротуаре, как будто мы шли по солнечному свету. От металлической горки поднимались струящиеся волны июньского зноя. И там сидел Бобби с увеличительным стеклом, сжигая муравьев. Сэмми бросал мяч Рику, Тайрон бросал фрисби Латонье и Трише, а я сидел и смотрел, как Бобби убивает муравьев десятками. Он всегда был садистом. Мы знали. Мы знали.

С тех пор как он показал нам мертвых птиц – всех этих мертвых птиц, сожженных, заколотых, задушенных, пронзенных, забитых до смерти, расчлененных, отделенных от неба инструментами из папиного ящика с инструментами, – прямо как в той песне Принса. Бобби заставил голубей плакать, кричать и истекать кровью. Отец Бобби ушел давно, оставив ему шрам, как реку на карте, что тянулась через его лоб. Он оставил ему много ран, так много ран, и болезненные воспоминания, и ужасы, и слезы, и крики, и желания, и ящик с инструментами, полный инструментов, которым он никогда не научил Бобби пользоваться. Но Бобби был изобретательным – очень-очень изобретательным. Он не мог починить цепь на велосипеде или заменить шину, или приставить конечности обратно к сломанным куклам его сестры, или починить компьютер, где его отец хранил те фотографии, о которых Бобби рассказал нам, после того как показал птиц. Фотографии всех тех детей, которые выглядели как Бобби, которые умерли так же, как те птицы, в его секретном домике на дереве. Там было так много перьев – перьев повсюду, прилипших к полу, плавающих в воздухе, прилипших к стенам – белых, серых, коричневых, мокрых, красных перьев. И оторванных крыльев, как бойня зарезанных ангелов. Бобби рассказал нам все о тех кровавых фотографиях на папином компьютере, указал на каждую птицу, тщательно поставленную, как на тех фотографиях, и описал каждого ребенка с улыбкой на лице, но не в глазах, не в голосе – холодный, как осенний ветер.

Мы уже знали, что Бобби был убийцей, но он был нашим другом. Другие дети в школе боялись Бобби. Другие дети в школе должны были бояться Бобби. Он был нашей боевой собакой. Он защищал нас от всех хулиганов. Он шептал им на ухо, рассказывал им о своем ящике с инструментами, рассказывал о птицах. И он улыбался, но не глазами – глазами, полными пронзительных криков, которые были не его собственными, глазами, полными пронзительных криков, которые могли стать их, если они будут настаивать.

Когда отец Триши причинил ей боль, ее отчим-извращенец, который делал с ней ужасные вещи по ночам, пока мать спала, она пришла к Бобби и нам. Она пришла к Бобби, потому что знала – знала, что мы знаем, что Бобби сделает. Когда ее отчим исчез, мы все улыбнулись глазами, полными пронзительных криков, которые не были нашими собственными. Мы знали, что сделал Бобби. Мы знали, что мы все сделали. Даже если мы не "знали", мы знали.

Чего мы не знали тогда, что мы все узнали позже, – это то, что это был первый раз Бобби. Первый раз, когда жертва была без перьев. Первый раз, когда жертва кричала словами, умоляла о пощаде, заставила Бобби что-то почувствовать. Мы сделали его убийцей. Мы сделали его нашим убийцей. И Бобби не мог остановиться. Бобби никогда не останавливался. Когда мы все пошли в старшую школу, когда мы все разошлись, мы все еще думали о Бобби. Когда дети, родители или учителя пропадали, мы все думали о Бобби. Когда Сэмми стал спортсменом, стал хулиганом, стал мудаком, начал нас травить, начал нас терроризировать, мы все думали о Бобби. Все, кроме Сэмми. Он, должно быть, забыл о крови и перьях, о зарезанных ангелах, об отчиме Триши, о глазах, которые никогда не улыбались, о глазах, полных пронзительных криков, которые не были его собственными. Сэмми, должно быть, забыл. Он, должно быть, забыл. Сэмми, должно быть, вспомнил, когда молоток ударил по его рукам, когда молоток ударил по его голеням, когда молоток ударил по его коленям, когда молоток ударил по его локтям, когда белая осколочная кость прорвалась сквозь красное мясо, желтый жир и загорелую кожу. Когда его пронзительные крики наполнили уши Бобби, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда отвертка пронзила его руки, когда отвертка пронзила его ступни, когда отвертка пронзила его яички, когда отвертка пронзила его барабанные перепонки, когда отвертка пронзила его глазные яблоки, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда пила отрезала его руки, когда пила отрезала его ноги, отрезала его икры, отрезала его бицепсы, отрезала его грудные мышцы, его ягодицы, его член, его голову – когда его тишина наполнила глаза Бобби, когда его тишина эхом разнеслась, как шепот в гробнице, по домику Бобби на дереве.