Читать книгу 📗 Троесолнца - Шунина Наталья

На третье января адрес, телефон и короткая биографическая справка о той даме, звали которую красиво Анастасией Никитичной Несербской, была передана обоими помощниками вместе с тремя коробками новогодних и рождественских подарков для дорогого Константина Виленовича.

— Неужели поеду? — разговаривал (мысленно) сам с собой Шевкополяс. — Неужели, эге-ге-гей, тряхну старинишкой и вляпаюсь во что-нибудь пикантненькое?! Эх, прощелыга, эх, Нежин, не насочинял бы тебя, так и не вспомнил бы, что там за дамочка! Ух, кровь с молоком! Даром что сумасшедшая, зато кровь, у-у-ух, и мягонькая, видать, как перинка! — и становилось ему легче, веселее.

Однако в пылу своих планов, так быстро воскресивших в нём былой нрав, он совсем позабыл, что в кресле или на костылях негоже являться, пусть даже и в бывших конюшнях графа Шереметьева. Врач обещал ему снять гипс через две недели, и все эти две недели он ждал, писал и «настаивался» в побуждениях своих и противоречиях.

— И очень это выходит по-нежински: вдруг что-то захотеть, вдруг решить, что это было первым звеном в цепи, и стремиться туда, якобы там все тайны хранятся, якобы ты не имеешь никакого права пройти мимо! И всё это раболепие перед всеми началами, как это у них там — инициациями, всё это мистическое выискивание первого, — всё нежинское! — празднично-ехидно заметил он себе одним днём, когда отстранился от работы и мысли его улетели к Ио.

Однако через пару мгновений то, что вызвало весёлую усмешку и удовольствие от самоиронии, серьёзно его озадачило: «Так не шучу ведь. И что это? Хм… И почему я сюжет переписал? В самом деле, да, переписал… Хм, на корню переделал и идею всю, кстати, изменил… Неужто пал под чьей-то властью? Ой, нет, что-то я совсем романтическим стал с этой книгой… Или старческая ранимость ко мне стучит? Наверное, не пойду я к Ио. Что мне с сумасшедшей взять? Пора себе кого-то подыскивать! Пора-пора! И дурь эту нежинскую из головы выбросить! А лучше его переделать. Да, этого вычеркнуть! К трубочистовой бабушке его!» — но стало как-то лениво мучиться, создавать еще другого Бажена, снова сочинять сюжет.

Тем более он написал уже достаточно (подошёл к тому моменту, когда юноша занемог, стал страдать психическим расстройством и балансировал между разумом и безумием, проклиная свою прядильню и отказываясь от мечты). Вернувшись к работе и описав мытарства героя, Константин Виленович тоже почувствовал себя на редкость плохо и одиноко. Его, конечно, не мучили фобии (если не считать заговора и того, что он без потомка тлен тлена, развеянный пепел), но весь он обессилел. Вызвал Леночку. Та где-то замешкалась. А ему непременно хотелось сейчас оказаться рядом с людьми. Что делать, пришлось спускаться вниз по пандусу, так как он слышал её шаги внизу. И пока он спускался, аккуратно работая рычажком коляски и кряхтя более от нахлынувшего на него одиночества, чем от напряжения, его замутило. Казалось, бабахнуло давление (видно, от усердия и сопереживания герою).

— «Скорую»! «Скорую» мне! — крикнул он на весь дом.

Его стало потрясывать, руки слабели, двинули неаккуратно рычажок, и коляска на скорости покатилась по пандусу — врезался судья головою в стену. Свалившаяся венецианская картина (там двое в лодочке и поёт гондольер) зарядила по макушке.

В больнице сбили давление и снова наложили бинты на голову (рама расцарапала высокограмотный судейский панцирь, отвесное чело от темени до бровей).

Первым и пламенным его желанием — как только он в полной мере пришёл в себя — было уволить Леночку. И вот уже на полуслове (столь крепкой конструкции, что «мы» бы предпочли избежать её цитирования) рот Константина Виленовича затворился, будто кто-то тихенько прикрыл его.

— Нет, ну в самом деле! Ты думаешь, что творишь! Да я тебя засужу! Я посажу тебя! Будешь в Крестах! — беленился он, а сам думал: «Нет-нет, что-то тут не то… Я, кажется, боюсь возмездия… В самом деле-то, как-то опасаюсь теперь! И что за напасть, уже и человека взашей погнать нельзя. Ну, щелудяга! Ай-ай-ай».

Леночка осталась.

Что бы вы думали дальше? Точнее, что бы вы ни думали, а Константин Виленович, которому спустя десять дней сняли гипс и вручили костыли, намылся, набрился, надухарился, принял для веселья десять капель, облачился в наглаженные, напаренные, благоухающие по его повелению изысканнейшие свои одеяния, с тем чтобы посетить Ио, где-то в обеденный час, чтоб солнце (ох, уж это забельмованное петровское солнце) если и не обливало его золотым тамариндовым маслом, то уж хотя бы хиленько что-то освещало, не забивая тенями дивный шевкоплясовый блеск. И надо бы видеть Константина Виленовича в тот час и миг, когда он, окрылённый, романтический, осушивший чашу страдания девяностодневной колясочной жизни, одинокий юридический пассионарий, бриллиант бриллиантов, озарённый, быть может, последним зенитом перед долгим хладным сумраком, спускался, взмахивая костылями, аки крыльями, по белым мраморным ступеням. О! Он был достоин кисти!

И как «нам» жаль, как искренно «мы» сокрушаемся, что Анастасия Никитична, только что снявшая кружочки огурцов с глаз и не успевшая надеть линзы, не разглядела его так, как «мы». Приоткрыв, как подозрительная старушонка, дверь (на два пальца шириной), она спросила чуть испуганным голосом:

— Кто там?

— Судья Конституционного суда Константин Виленович Шевкопляс, — с удовольствием представился судья, хотя местные интерьеры наслаждению, конечно, не способствовали, а прыгающие лестницы напоминали о конюшнях, но всё же он был без ума от своего визита, сумасбродного, головокружительного и, без застенчивости признаем, яркого, особенно если оный завершится чем-то, то это будет триумф!

— Подождите десять минут, мне нужно одеться! — услышал он, и промелькнули все изгибы и прошуршали прозрачные, дразнящие шелка.

Анастасия Никитична за эти десять минут успела сделать даже укладку, разметав тёмные кудри по белой пышной груди так прихотливо и затейливо, будто вышла только из салона, но вот линзы ввиду изобилия хлопот по сборам так и не надела. Минус три. Зато прекрасная, как вечная спутница Юпитера, она вышла с таким удачливым прищуром, что Шевкопляс расшифровал как полное томления и неги «Да», перворождённое, елеепомазанное, совершенно сакральное «Да», без которого не появилось бы даже «Нет», а потому всемогущее, олицетворяющее всё потенциальное, сущее и то, что померкнет, и то, что будет воспламеняться и литься в самом безвременье! Ох, сколько потенциального открылось судье, стоящему в костылях и в собственном сиянии перед Ио! Любой герой любой книжки обзавидовался бы! И она сказала: «Проходите». Райские нимфы в проницаемых, как свет, хитонах не сказали бы лучше!

Константин Виленович вошёл. Уже через час он обещал Анастасии Никитичне, очаровательной правозащитнице, поправки относительно сношений с инопланетянами, кои в примерных формулировках, защищавших все права её и достоинства на Земле и в России, он озвучил, отчего женщина пришла в восторг и удостоила его обещанием с ним поужинать. И что это был за ужин! И сколько их последовало! И до чего Константина Виленовича воодушевляли отношения с женщиной, в коей де-факто и де-юре не стоило подозревать твёрдого разума. И вы бы знали, дорогие читатели, как понравилась Анастасии Никитичне книжка про Бажена Нежина, и как поняла она все его сентенции, и как стройно растолковала их самому автору! Нет, воистину замечательно, что Константин Виленович поломал ноги и сел за писательство.

Но, увы, небо не бывает безоблачно. Порой, когда Анастасию Никитичну заносило уж очень далеко, случались и с Константином Виленовичем недомогания. Например, доводилось ему сомневаться, казалось бы, в непреложном, в том, для чего и в кодексы, и в справочники лезть не надо… Ой, нет… Даже разглашать за него как-то стыдно, такой ведь почитаемый человек… Хотя что может быть, в сущности, постыдного даже бы и в белиберде. В общем, бывало, судья испытывал некоторые колебания и тихенько бурчал под нос: «Эх, Нежин, так я твой герой или ты мой?» Это, вообразите, как если бы юрист перепутал, где истец, а где ответчик, — настоящая драма!.. Но он сомневался! Он его выдумал или тот его создал?!