Читать книгу 📗 Этот монстр мой (ЛП) - Абейсекара Шалини

Сарай нахмурилась:

— Я этого не делала.

Надежды на это никогда не было. Целители, что собирали её по кускам, предупредили, что шрамы никогда не исчезнут. Никакая магия не могла сделать для неё больше того, что уже было сделано, если не считать призыва бога и мольбы о милости. Возможно, Цисуре забыла.

Подруга замялась. Что-то погасло в её глазах, когда она провела пальцем по невидимым рубцам шрамов на руках Сарай.

— Это была та руна иллюзии, о которой ты говорила после того, как…

Сарай кивнула. В те месяцы после Падения она была почти безумна, рисуя кровью руну за руной, молясь, чтобы хоть одна из них засветилась, чтобы у неё хоть что-то осталось теперь, когда целительство было у неё украдено. Лишь нихумб и Троица подавали надежду.

— Она продержится около суток, даже во время сна, так что я должна быть в безопасности.

Разжав пальцы, Цисуре прикусила губу.

— Ну, это… хорошо.

Хавид. Возможно, начинать их воссоединение с демонстрации самых жутких следов Падения было не лучшей идеей. Оглядевшись по сторонам, Сарай легонько постучала пальцем по одному из развешанных повсюду знамён.

— Есть какая-то причина, по которой из-за этих объявлений работа звучит так, будто нам платят за то, чтобы мы спали с Тетрархом?

— Правда ведь? — к Цисуре вернулось её обычное добродушие. — Но всё же, это союз карьер, выгодная сделка. Муж не заплатил бы и вполовину больше.

Сарай поморщилась, соглашаясь. Брак в Арсамее означал вечное воспитание детей и рабство у кухонных очагов, пока такие мужчины, как Марус, спали со всеми женщинами в округе. Ни она, ни Цисуре не считали такое будущее чем-то привлекательным. А после Падения она и вовсе почти не думала о мужчинах.

— Я до сих пор не могу в это поверить. — Цисуре сжала её руку, будто боясь, что Сарай может исчезнуть. — Ты здесь. Прямо как… — она снова выглядела неловко.

— Как мы изначально планировали, — напряжённо закончила за неё Сарай.

Наступила затяжная тишина. Хватка Цисуре ослабла.

— В тот день, когда мы вернулись в Арсамею… я думала, это конец.

Я тоже. — Никогда! Мы же писали друг другу каждый месяц.

— Но это было уже не то.

Нет. Пустота в её груди, где таилась эта особая боль, снова разверзлась, источая эхо того дня, когда несколько вигилов бесцеремонно забросили её в повозку, увозя из Эдессы. Эхо бледного лица Цисуре, окаймлённого слезами, пока повозка подскакивала на каждой выбоине по пути в Арсамею. Эхо сокрушительных слов, которые та произнесла: «Тебе нужно остаться здесь. Выздоравливай».

Сарай доказывала, что Арсамея — последнее место, где ей следует быть, когда её лицо — когда она сама — уже не прежняя. Когда все будут попрекать её этим. В ответ последовала лишь пауза и болезненное разжимание пальцев подруги, выпускающих её руки.

В тот день Цисуре и повозка уехали, оставив её в Арсамее. Они больше никогда не возвращались. И что-то надломилось между ними за четыре пустых года. Порой Сарай казалось, что она видит всё то, чего они избегали, в пропусках между тщательно выверенными строками их писем, в каждом их нерешительном «прошло так много времени». Иногда ей казалось, что пергамент окрасится кровью, если она осмелится записать всё как есть.

— Ты винила меня тогда за то, что я оставила тебя там? — голос Цисуре дрожал.

Вот оно. Вопрос, которого они избегали четыре года. Порыв ледяного ветра разделил их, словно какой-то призрак Арсамеи последовал за ней сюда, через все эти мили.

— Нет, — ложь пробилась сквозь годы одиночества. — Ты пыталась помочь.

Цисуре выдавила из себя вымученную улыбку, но напряжение не покинуло её плеч. Они проходили мимо ряда колонн, обрамлявших очередной внутренний двор, когда она сделала глубокий вдох.

— Почему ты приехала? Ты ведь наверняка слышала о смертях.

— Кто бы отказался стать правой рукой Тетрарха? Или получить четыре тысячи ауреев?

— Почти все мои однокурсники отказались, иначе Тетрархия не была бы в таком отчаянии, чтобы отменять обучение. Но ты всё равно вызвалась шагнуть навстречу опасности. Снова.

— Справедливости ради, я не думаю, что знала об этом в первый раз…

— Сарай! — Цисуре резко развернулась к ней.

Сарай напряглась при виде её искажённого лица.

— Я…

— Ты чуть не погибла в прошлый раз! Ты хоть представляешь, каково мне было видеть тебя разорванной на куски?

Нет.

— Цисуре…

— Твоё лицо было изуродовано! Каждая кость переломана…

— Замолчи! — крикнула Сарай. Вырвав руку из хватки Цисуре, она согнулась пополам, втягивая ртом слишком влажный воздух. Не думай об этом. Не. Смей. Думать. Об этом. Навык целой жизни — подавлять свои эмоции — вырвался на поверхность, рефлекторно подчиняясь.

— Прости меня, — донёсся сверху мучительный голос Цисуре. — Я не хотела…

— Я знаю. — Выпрямившись, Сарай сжала её ладонь. — Я знаю.

Её взгляд скользнул на восток, к шпилю, едва видневшемуся за Лисранской башней. Северо-запад. Тревога змеёй поползла вверх по позвоночнику. Север.

Цисуре проследила за её взглядом и сглотнула.

— Ты всё ещё видишь это в кошмарах?

Каждую ночь.

— Нет.

Подруга поджала губы. Схватив Сарай за руку, она потащила её прочь со двора и по коридору, пока не остановилась перед нишей, втиснув их обеих внутрь.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала. — Её трепет отозвался ответной дрожью в Сарай. — Держись подальше от Сидранской башни.

Имя повисло в их тесном укрытии на несколько жутких секунд.

— Почему?

— Никто не знает, что ты выжила, — прошептала Цисуре. — Вигилы постарались всё замять. Поэтому твое падение стало самой печально известной загадкой Эдессы. Сарай, тебя называют «Девушкой с Сидранской башни»! Конспирологи каждый год выдумывают байки о том, что ты была наёмницей или шпионкой!

— Если ты хочешь сказать мне, чтобы я была осторожна…

— Я хочу сказать, что мне страшно. Это не Арсамея. Эдесса проглотит тебя, не подавившись, и выплюнет твои кости за воротами. Девушка с Сидранской башни мертва. И она должна оставаться мёртвой.

— Я знаю…

— И я знаю тебя. Ты всегда была так разъярена несправедливостью буквально всего на свете. Не могу представить, что это изменилось. Ты всё ещё оглядываешься назад и задаёшься вопросами, вместо того чтобы дать прошлому упокоиться.

У неё перехватило горло. Как? Как ей двигаться дальше, если прошлое обернулось вокруг её тела тысячью шрамов? Если у неё не осталось даже лица или имени, которое можно было бы проклясть?

— Здесь ты не найдёшь друзей, — мрачно произнесла Цисуре. — Ты — никто, явившийся с севера. Люди не будут к тебе добры.

— Тогда Арсамея подготовила меня достаточно хорошо. Я здесь ради работы.

— Которая требует беспристрастности и вынесения приговора закона любой ценой — того, к чему ты совершенно не способна! Ты лезешь вслепую! Сидранская башня — это помеха, которая тебе не нужна, так что просто поклянись мне, что оставишь прошлое там, где ему место. — Цисуре протянула свою безупречную ладонь, с тонкими, изящными пальцами и нежной, гладкой кожей. Именно такими, какими руки должны быть. — Пожалуйста.

Черт возьми. Если она откажется, Цисуре поймет, что Сарай намерена копать под Падение, впадет в панику за её безопасность и почти наверняка попытается её остановить.

Вздохнув, Сарай сняла иллюзию, делая вид, что не замечает, как Цисуре вздрогнула при виде её истинного облика. Приложив свою ладонь к ладони подруги, она подавила невольное движение, когда Цисуре в ужасе уставилась на неё, рассматривая искривлённые суставы, шрамы, тонкие, как пергамент, которые опутывали кожу, и вечную, неизлечимую дрожь пальцев.

— Твои руки… — Цисуре переплела свои пальцы с её, сжимая их крепко, словно могла остановить дрожь. — Когда ты сказала, что больше не можешь быть целительницей, я не осознавала… Мне так жаль. Это было всё, чего ты когда-либо хотела…