Читать книгу 📗 Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина » Страница 10

Алтея тянется через стол и переплетает свои пальцы с моими, и на одну вахту корабль перестаёт казаться местом, где мы просто ждём своей смерти. Он становится домом, в котором двое существ узнают желания друг друга.

И поскольку это так, я позволяю себе — хотя бы на один приём пищи, на один отрезок времени — перестать слушать холодный голос, не умолкающий с момента выхода из релейной комнаты, голос, который знает, что кто-то из тех, кто делит со мной пищу и стол, раз за разом выдаёт нас тьме, и я всё ещё не ведаю, кто именно. Позже я заплачу за эту тишину. Каждый капитан в конце концов платит за каждую минуту покоя. Но на время этой трапезы я решаю, что цена оправдана, и позволяю Тее заполнить собой пустоту, в которой обычно гнездится тревога.

Глава 19

Алтея

Ваша что-то мастерит для меня своими руками, и позже я узнаю, что она не делала ничего подобного ни для кого вот уже десять лет.

Это маленькая вещица — жетон из тёмного металла, не крупнее моего большого пальца, испещрённый вязью из переплетающихся линий на языке ишани, который я не могу прочесть, и одним знакомым мне словом: «семья». На следующей церемонии памяти Ваша вкладывает его мне в ладонь на глазах у всей команды, с той показной суровостью, которой прикрывают нежный жест, будто заранее предупреждая: только попробуй истолковать это двусмысленно.

— Ты держалась до самого конца в реакторном отсеке, — заявляет она, — выхаживала на медицинском этаже тех, кто ещё месяц назад прикончил бы тебя. Ты больше не груз. Клан проголосовал: ты своя. — Она замолкает, а затем добавляет тише, только для меня: — Я потеряла дочь. Давно, во время голода. Разумеется, ты — не она, но ты заполняешь пустоту, о которой я запретила себе думать, а я слишком стара, чтобы и дальше притворяться, будто её нет.

Она крепко сжимает мой кулак с жетоном — всего на миг — и сразу облачается в свою привычную суровость, пока я не успела выдать нас обеих выражением своего лица.

Эта церемония отличается от той, первой, что я видела: обстановка становится менее напряжённой. Жнецы делятся историями, в которых есть не только горе: кто-то пародирует капитана, командовавшего кораблём три срока назад, и ветераны хохочут до слёз; Кэйлис напевает фрагмент старой записи, сбивается, и его тут же поправляют четверо, радуясь, что сумели вспомнить, как всё было на самом деле.

Я рассказываю им о Томасе. Не о том, как умирал мой брат, — смертей и без того достаточно, — а о его жизни: о том, как он каждый раз приберегал для меня краюху хлеба и утверждал, что не голоден; как смеялся, словно смех ничего ему не стоил, в мире, где за всё приходится платить. И восемьдесят Жнецов, которые в самом начале собирались вышвырнуть меня в космос, сидят при свете масляных ламп, слушают, как один человек скорбит по другому, и кивают, потому что скорбь — единственный язык, оказавшийся для нас всех общим.

Сарен наблюдает за происходящим с края помоста, и в его взгляде — отражение моего жетона; будто ему вручили вещь, для которой он не может найти места. Когда собрание заканчивается, капитан подходит ко мне и ничего не говорит, молча берёт меня за руку, переворачивает её ладонью вверх и проводит когтистым пальцем по вырезанному на жетоне слову — удивительно нежно для существа таких размеров.

— Они опередили меня, — тихо произносит Сарен. — Присвоили тебя. А я собирался набраться смелости и сделать это сам. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторяю я. — Насколько мне известно, у Жнецов это слово означает «никогда».

Сарен издаёт короткий смешок, почти искренне. А затем по всему кораблю раздаётся сигнал тревоги, экраны разворачиваются к корме — и на этот раз там не один военный корабль. Это целая эскадра — вся стая Йорека; они веером входят в сектор, куда нас только что выбросило, где нас застал шторм и где нас никто бы не догадался искать.

Глава 20

Сарен

Когда раздаётся сигнал тревоги, которого я со страхом ждал несколько недель, я ещё ем, и в этом есть злая ирония: худший час моей жизни начинается с ложки, застывшей на полпути ко рту.

Йорек не выходит на связь. Охотники, которые выходят на связь, всё ещё хотят чего-то, о чём можно поторговаться; Йореку же нужна слава, а слава куётся на тех, с кем торговаться не принято. Его стая стремительно приближается под прикрытием бури; первый залп выводит из строя наши кормовые щиты, а второй вонзает абордажные капсулы в корпус — как зубы в запястье.

И вот они уже внутри моего корабля, и я становлюсь тем, в честь кого галактика дала нам наше имя.

Мне это не нравится. Истории врут, будто мы упиваемся этим. Я ни разу не упивался. Но я очень, очень хорош в этом, а мастерство — само по себе мрачная благодать. Я встречаю первую штурмовую группу в узком горле нижнего коридора, где их численное преимущество ничего не значит. Я не совершаю лишних движений, не знаю пощады, и когда Алтея выворачивает из-за угла с резаком для демонтажа в руке, она замирает как вкопанная, застав меня среди плодов моих рук.

Я вижу, как она видит это. Всё целиком. Каждую причину, по которой её учили убегать.

— За меня, — велю я, усилием воли удерживая голос ровным. И после одного удара сердца — всего одного — Тея делает шаг мне за спину, а не прочь, и этот единственный шаг ранит меня сильнее, чем любая доброта, которую она когда-либо проявляла.

Мы держим оборону. Это дорого нам обходится. К тому времени, как последняя капсула обезврежена, мы теряем товарищей, а корабль кровоточит из дюжины пробоин и теперь дрейфует: буря толкает нас к краю гравитационной ямы, которая сожмёт нас в точку света, если двигатель не оживёт. Кэйлис пытается его починить. Элсин тонет в раненых. А среди руин мостика Корра приносит мне то, что окончательно срывает покровы с этой ночи: восстановленные логи ретранслятора, показывающие каждую передачу, которая привела охотников к нам, одну за другой, и каждая была отправлена изнутри моего собственного корпуса.

На мостике воцаряется тишина перед лицом этой правды. Нас восемьдесят один, один из которых — предатель. Арифметика, которую я отказывался считать, была подсчитана за меня — в темноте, втайне, неделями.

Ваша выволакивает его перед экипажем, не позволяя сделать это мне — она знает, что я сделаю, если сам возьмусь за него. Терин не сопротивляется. Стоя среди обломков мостика, со своими загнутыми вперёд рогами, угольно-чёрной кожей и абсолютной уверенностью в своей правоте, он смотрит на меня и произносит:

— Я сделал это, чтобы спасти их.

И самое худшее, самое непростительно чистое и ужасное заключается в том, что какая-то глубоко запрятанная, заледеневшая часть меня прекрасно понимает, что он имеет в виду.

Глава 21

Алтея

Они находят передатчик за панелью, которую Терин установил сам, и от этого становится только хуже: он подготовил тайник ещё до того, как ему понадобилось что-то прятать.

Экипаж собирается на мостике для расплаты. Здесь нет суда, нет закона — только слово капитана, и Сарен нависает над тем, кто нас предал, с таким спокойствием, что оно страшнее любой ярости. А Терин не молит о пощаде. Вот в этом-то и загвоздка. Он не раскаивается. Он объясняет.

— Человек на борту корабля Жнецов притягивает всех охотников в Пустошах, — заявляет Терин, обращаясь к экипажу, а не к Сарену. — Я видел, как капитан размяк из-за неё. Видел, как он поставил одну жизнь — человеческую жизнь — выше восьмидесяти наших. Поэтому я произвёл расчёты, на которые у него не хватило духу. Её одну — тихо обменять на всех нас. — Его красные глаза находят меня; в них нет ненависти, и в этом весь ужас. — Это никогда не было личным. Ты была просто самым дешёвым ресурсом.

И самое страшное в том, что эти слова бьют точно в цель. Не как истина, а как то, во что я верила всю свою жизнь, наконец произнесённое вслух тем, для кого я — лишь инструмент. Самый дешёвый ресурс. Вот кем я была для всех — чем-то, что можно потратить. Пелл потратил меня. Даксира потратила меня. Почему бы и ему не поступить так же?