Читать книгу 📗 "Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор"

Мне нужно встать. Нужно найти её, прежде чем…

— Её здесь нет.

Голос раздается откуда-то слева, тихий и пустой. Знакомый до такой степени, что в груди всё сжимается от эмоций, которые я годами топил в водке и крови. И главная среди них — гребаная ярость.

Перед глазами всё плывет, когда я заставляю их открыться. Комната постепенно обретает четкость. Бетонные стены, тусклое флуоресцентное освещение, стойкий запах антисептика. Какая-то камера или изолятор. И там, на другом конце комнаты, — Ворон.

Он ссутулился у стены; золотистые волосы падают на лицо. Он выглядит… неправильно. Сломленным. Обычная маниакальная энергия, которая исходит от него, как солнечный свет, исчезла.

Металлический ошейник поблескивает на его шее; цепь тянется к кольцу, вделанному в стену позади него. Это зрелище возвращает меня в тот день, когда я нашел его все эти годы назад. Должно быть, прошло уже около десяти лет, но я никогда не был сентиментальным типом, который следит за подобным дерьмом.

Тогда он тоже носил ошейник. Более броский, но этот вид всё равно бесит меня, блять, сильнее, чем я имею на это право. Столько беготни, и вот где ты оказался, а, птенчик?

Я сдвигаюсь, пытаясь разглядеть его получше, и чувствую холодный металл на собственном горле. Рука взлетает вверх, пальцы касаются идентичного ошейника. Разве что мой покрыт ржавчиной. Полагаю, Гео надеялся, что если пулевые ранения меня не добили, то столбняк со временем сделает свое дело.

Этот ублюдок надел ошейники на нас обоих. И забрал мои чертовы очки.

— Твой психованный дружок наконец связал и тебя тоже, а? — хриплю я; голос грубый от долгого молчания. Сколько я был в отключке?

Губы Ворона кривятся в горькой улыбке.

— Он не мой парень. Он мой Папочка.

Я не могу сдержать резкий смешок, который вырывается у меня, даже несмотря на то, что он посылает новую вспышку боли через спину.

— А есть разница?

— Да. — Голос Ворона острый, ломкий. — Последний — это всегда колоссальное, блять, разочарование.

Я фыркаю, пытаясь снова приподняться. На этот раз мне удается, но руки всё еще связаны, и я слишком, блять, слаб, чтобы хоть что-то с этим сделать. Дело не только в пулевых ранениях. Я чувствую, что меня накачали наркотиками. Вероятно, тем самым коновалом, которого Гео нанял меня латать. Но это было целую вечность назад.

— Как долго мы здесь? — бормочу я.

Ворон пожимает плечами; от движения его цепь гремит.

— Трудно сказать. Врач приходит и уходит. Ты был в отключке большую часть времени.

Срань господня.

Она там без меня. Без защиты.

С этой тварью.

— Она не мертва, — говорит Ворон, словно читая мои мысли, тем вялым тоном, от которого его голос звучит чужим и совсем непохожим на тот, что насмехается надо мной в моих снах.

— И откуда ты, блять, это знаешь? — требую я, опираясь на стену позади себя и игнорируя агонию, что жжет грудь.

— Потому что она моя пара, — говорит он будничным тоном.

Я фыркаю; звук резкий в бетонной камере.

— Твоя пара? Либо стресс от жизни в одиночку во Внешних Пределах наконец сварил тебе мозги, либо ты еще больший лжец, чем был раньше.

— Я не лгу, — огрызается он, и знакомый огонь наконец возвращается в его голос. — Я почувствовал это в тот момент, когда увидел её.

— Точно. Так же, как ты «почувствовал это» с бета-близнецами в Белвасте. И с тем райнмихским охранником, который…

— Это было другое! — обрывает меня Ворон; его цепь гремит, когда он садится ровнее. — Это по-настоящему. Я знаю.

— Как я и сказал. Ты либо бредишь, — тяну я, — либо просто используешь её как предлог, чтобы снова привлечь мое внимание. Так что из этого, птенчик?

Это его задевает. Он делает выпад вперед, насколько позволяет цепь; зубы обнажены в оскале, который был бы более впечатляющим, будь он буквально на чьем угодно другом лице.

— Не смей называть меня так, — шипит он. — И почему ты так уверен, что она не моя пара? Что делает тебя таким, блять, экспертом, ты, бездушный военачальник?

— Потому что она моя!

Слова вырываются из горла, прежде чем я успеваю их остановить, эхом отлетая от бетонных стен. Между нами мгновенно повисает тишина. Ворон пялится на меня; его голубые глаза расширены от шока. Я практически вижу, как крутятся шестеренки у него в голове, пока он переваривает то, что я только что сказал.

— Ты, блять, лжешь, — наконец шепчет он.

Я издаю горький смешок.

— Похоже, мы зашли в тупик, не так ли?

Ворон снова замолкает; его взгляд отсутствующий, пока он обдумывает эту новую информацию. Я вижу тот самый момент, когда до него действительно доходит. Его челюсть сжимается, и он вздергивает подбородок в маленьком вызывающем жесте.

— Нет, — говорит он, качая головой. — Нет, это невозможно. Кто-то столь чистый и элегантный, как Козима, никогда не мог быть предназначен для такого… варвара. Это слишком жестокая судьба.

Я не могу сдержаться. Я запрокидываю голову и смеюсь, хотя от этого движения спину пронзает свежая боль. Это того стоит — видеть, как лицо Ворона искажается от возмущения.

— Чистая? — хриплю я сквозь смех. — Ты вообще встречал её? Она большая психопатка, чем мы оба.

И я говорю это как комплимент. Она — всё, чем я никогда не мог представить себе омегу.

Кулаки Ворона сжимают прутья, разделяющие наши камеры.

— Я вырежу тебе язык, если услышу, как ты снова мараешь её имя подобным образом, — рычит он.

— Это был комплимент, ты, антропоморфное боа из перьев.

— Что это, блять, должно значить?

— Ты точно знаешь, что это значит, хлыщ.

— Дворняга!

— Избалованный сопляк.

— Радиоактивный психопат!

— Невротическая шлюха!

— Незаконнорожденный мафиозный мусор!

Этот удар попадает больнее, чем я хотел бы признать. Моя губа кривится в оскале, готовая напомнить ему, кто именно вытащил его из того борделя, кто научил его всему, что он знает о выживании. Но, прежде чем я успеваю выпустить яд, скопившийся на языке, тяжелая дверь наверху лестницы со скрипом открывается.

Ворон и я обмениваемся взглядом; негласное перемирие проходит между нами, пока шаги эхом отдаются по бетонным ступеням. Мы немедленно возвращаемся к старым правилам, которые не связывали нас годами, но мысль о том, что посторонние увидят, как мы грызем друг другу глотки, всё еще коробит.

Это личное.

Дела семейные.

Высокий мужчина в белом халате — могу только предположить, что тот самый, что залатал меня, — появляется внизу лестницы с медицинской сумкой в руке. Он настороженно переводит взгляд между нами, без сомнения чувствуя напряжение в воздухе.

— Что ж, — говорит он сухо, — по крайней мере, на этот раз вы оба в сознании.

— Райфилд, — горько произносит Ворон.

Полагаю, они знакомы.

Я с подозрением слежу за доктором, пока он подходит к моей камере, позвякивая ключами в руке. Он высокий и долговязый, с сединой на висках и очками в проволочной оправе на носу. Тот тип парня, который, вероятно, имел бы теплое местечко в какой-нибудь модной больнице до того, как мир покатился в дерьмо. Вместо этого он латает преступников в подземной темнице. Забавно, как складывается жизнь.

— Как самочувствие? — спрашивает он клиническим тоном, отпирая дверь моей камеры.

— Как будто мне выстрелили в спину, — тяну я. — Дважды.

Он бросает на меня невозмутимый взгляд, опускаясь на колени рядом и доставая разные инструменты из сумки.

— Твое чувство юмора осталось нетронутым, я вижу. Это хороший знак.

— Стараюсь угодить, — говорю я с резкой ухмылкой. — Кстати о попаданиях, где твой босс? Всё еще нянчит уязвленную гордость после того, как выстрелил в человека, который уходил от него?

— Гео… занят, — осторожно говорит доктор, прижимая стетоскоп к моей груди. — Глубокий вдох.

Я подчиняюсь, морщась от острой колющей боли — ощущение такое, будто свежие пули проходят прямо сквозь меня.

— Занят чем? Дуется перед своими мониторами наблюдения?