Читать книгу 📗 Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Я не помню, чтобы когда-либо в жизни испытывала настолько чудовищную муку, способную с мясом дробить кости.

Я не помню, чтобы когда-либо кричала с такой силой, готовая в клочья разорвать собственные голосовые связки.

Я не помню, чтобы во мне когда-либо просыпалось это первобытное, бешеное желание выпустить кому-то кишки.

Я забыла, как дышать.

Я перестала слышать.

Я перестала видеть.

Я напрочь забыла, какой вообще была моя жизнь до того, как в ней появилась она. Придворная дама.

Глава 40

Артур

Я прокручивал в мыслях эту встречу такое бесчисленное количество раз, что сейчас попросту не нахожу подходящих слов. Я неотрывно гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания намертво выжечь в своей памяти каждую деталь: залегшие под глазами тяжелые тени, багровую сетку лопнувших сосудов у склер, иссушенные щеки, резко очертившие скулы, и окаменевшие плечи.

Пустая, обнаженная и леденящая оболочка.

Он застывает в нескольких метрах от меня, и его тяжелый взор прошивает моё нутро насквозь. Я не в силах разгадать это выражение лица — он словно сбросил прежнюю кожу и облачился в незнакомую мне, монолитную броню. На его голове камнем покоится помпезный венец, усыпанный искрами бриллиантов.

— Ты пришел, — выдыхаю я едва слышно. — Ты… в порядке? — повышаю я голос.

— И ты действительно смеешь меня об этом спрашивать?

Его голос — единственное, что я еще способен узнать в этом человеке, хоть он и отравлен глухим подозрением, которое намертво пригвождает меня к земле.

— Зачем ты здесь? — цедит он. — Разве у тебя нет при себе меча, чтобы пронзить мою грудь ради своей великой мести?

Его слова баллистическими снарядами вонзаются мне прямо в сердце. Жгучий стыд и полное бессилие закипают внутри меня.

— Ты действительно веришь, будто я способен поднять на тебя руку?

В этих застывших, суровых чертах лица не проскальзывает ни единой живой ноты. Словно он намертво прирос к маске, которую наотрез отказывается срывать. Он высоко задирает подбородок, его глаза буквально обыскивают меня, будто он с величайшим трудом узнает во мне родного брата, который его вырастил.

— Это всё еще я. — Я приподнимаю открытые ладони вверх. — Почему ты смотришь на меня так, словно перед тобой чужак?

— Потому что ты не видел того, свидетелем чего стал я. — Его голос крупно вибрирует от ярости. — Я видел монстра, упивающегося собственной кровавой баней.

Судорожно моргаю, и волна вины заживо хоронит меня под собой. Делаю тяжелый шаг назад.

— Ну конечно, теперь-то до твоего разума, наверное, дошло, почему я так на тебя смотрю… Ты хладнокровно зарезал нашего отца прямо у меня на глазах!

Скрежещу зубами; те багровые картины бойни вновь берут мой разум в заложники, а истошные крики умирающих намертво сливаются с реальностью. Ловлю себя на том, что покрываюсь липким потом, превращаясь в пороховую бочку, готовую сдетонировать в любую секунду. Вот кто я такой на самом деле.

— Ты не прочел…?

Он удивленно вскидывает бровь.

«Письмо». Но я не успеваю договорить — оглушительный выстрел винтовки с корнем вырывает тишину леса. Условный сигнал Элайджи. Эдоардо мгновенно опускает ладонь на эфес меча, приготовившись к атаке.

— Не смей обнажать клинок, — умоляю я его.

Мои широкие плечи полностью закрывают его от окуляров Элайджи и Лавинии; заметь они, что он схватился за оружие, ни один из них не колеблясь ни секунды ринулся бы мне на выручку. А это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете.

— С кем ты явился? Это она, верно? Лавиния. — То, с каким шкурным презрением он выплевывает её имя, заставляет меня содрогнуться. — С первой секунды её появления во дворце начались все наши беды.

Если еще мгновение назад в его глазах покоилась лишь ледяная апатия, то сейчас чистая ярость воспламеняет его темные радужки.

— Эдоардо… — Второй выстрел обрывает мою речь, прахом развеивая любые попытки достучаться до него. Брат перестает меня слушать, лихорадочно отступает на пару шагов и озирается по сторонам, контролируя периметр.

— Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! — Словно гром среди ясного неба, монументальный мужской бас взрывается у него за спиной. Эдоардо резко оборачивается к вершине холма. Замечаю всадника в белоснежной сутане, окруженного плотным кольцом вооруженной стражи.

Даже если я побегу, выкладывая остатки воздуха из легких, нам не уйти от этой атаки. Их слишком много, не меньше пятидесяти, а то и больше.

Перевожу взгляд на спину своего брата.

— Это ведь не твоих рук дело, скажи? — прошу я. Он молчит, замерев в двух шагах передо мной и упорно не поворачивая головы. Элайджа и Лавиния свято верили, что это банальный капкан, но я отказывался в это верить. Он бы в жизни так не поступил, я был в этом уверен. — Отвечай мне! — Пытаюсь перехватить его за руку, чтобы силой заставить повернуться, но в секунду каменею.

Истошный, безумный крик разрывает утреннее безмолвие, заставляя каждую молекулу в моем теле содрогнуться. Этот вопль штурмует моё подсознание и мгновенно воспламеняет кровь в венах. Лавиния. Оборачиваюсь, лихорадочно выискивая её глазами в той точке, где оставил их, — и застываю: она согнулась пополам от осязаемой, нечеловеческой муки.

Вздрагиваю всем телом и, проследив за вектором её взгляда, чувствую, как неукротимый, инородный жар затапливает моё существо. Мои глаза дико расширяются: на сырой траве покоится безвольное тело, укутанное в белую простыню и начисто лишенное каких-либо признаков жизни.

Безумный крик Лавинии превращается в удушающий набат, под аккомпанемент которого я заживо проваливаюсь в бездонную пустоту. Испачканные в грязи волосы, не успевшие сомкнуться веки, посиневшие губы и мертвенно-серая кожа… тело, у которого с корнем вырвали остатки человеческого достоинства, бросив в грязь как постыдную, гнилую вещь.

Тело женщины, которая меня вырастила и вынянчила. Той, что бережно направляла каждый мой робкий шаг в стенах этого дворца, чья мудрость и благородное изящество заставляли трепетать любого, кому доводилось её знать.

— Нет! — Воздуха критически не хватает, я прижимаю ладонь к груди, пока кожа начинает полыхать так, словно её окатило волной раскаленной лавы.

Наглый хохот ублюдков, празднующих триумф, — так, словно этот труп является трофеем, достойным их шкурных рукоплесканий, — детонирует внутри меня яростную, монструозную реакцию, которая станет их приговором. Сжимаю кулаки, наблюдая, как они хрипят, испуская дух, готовый вырезать их всех до единого без капли жалости.

Но внезапная пуля сносит левое плечо Эдоардо; он с глухим стоном валится на землю, судорожно впиваясь дрожащими пальцами в рану, чтобы унять кровотечение. Выстрел прилетел прямиком из нашего укрытия, и у меня нет ни единого сомнения в том, кто спустил курок. Лавиния мертвой хваткой сжимает в руках винтовку Элайджи, полностью ослепленная бешеной яростью.

«Знай: если Эдоардо действительно посмеет отправить их на плаху, я лично выпущу ему кишки».

Эти слова громом грохочут в моей голове, как никогда прежде. Элайджа пытается перехватить оружие, но она, не колеблясь ни секунды, досылает следующий патрон в патронник.

— Закройте собой Его Величество! — Истошный вопль Жреца срывает гвардию в атаку.

Лавина вооруженных до зубов людей несется, чтобы взять меня в кольцо, но самым опасным существом во всей этой вселенной сейчас является девчонка с глазами цвета грозового неба. Девочка, которая не остановится, потому что полностью лишилась рассудка. В эту секунду ничто на свете не способно укротить её гнев.

Она ни за что не поверит мне, кричи я ей, что Эдоардо никогда в жизни не желал смерти Дамы. Не поверит, скажи я, что мой брат прямо сейчас захлебывается слезами — и вовсе не от боли из-за пробитого плеча, а от чего-то бесконечно более глубокого, имеющего те же самые корни, что и её безумный крик.