Читать книгу 📗 "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья"

— Настя… хватит… — хриплю я. — Я сейчас не выдержу, а я не хочу, чтобы это закончилось так быстро.

Снегурочка останавливается, смотрит на меня с хитрой, торжествующей улыбкой. Настя знает, что делает. Отодвигается, поворачивается спиной и снова встаёт в ту же позу, согнувшись, опершись на стекло, выставив свои безупречные бёдра. Вода смывает с нее пену, и она сияет, как драгоценный камень.

Подхожу вплотную, кладу руки на её талию, потом наклоняюсь, целую мокрую спину между лопатками. Возбуждение, твердое, как сталь, упирается в упругие ягодицы. Но я не медлю и вхожу. Не резко, а медленно, неумолимо, сантиметр за сантиметром, заполняя ее собой полностью, пока наши тела не сливаются в одно. Мы оба замираем, захлебываясь воздухом. Это чувство… это чувство необъяснимое.

— Боже… — выдыхает Настенька.

Начинаю двигаться. Сначала медленно, наслаждаясь каждым сжатием её внутренних мышц. Скольжу руками вверх по бокам, чтобы найти и сжать грудь. Соски твёрдые под моими пальцами. Настенька стонет, упираясь лбом в стекло, которое запотевает еще сильнее от её дыхания.

Ритм учащается и уже не я его задаю. Его задаёт наш общий пульс, наша общая, дикая, жажда. Вода льется на нас, ударяя по голове, по плечам. Тело Настеньки начинает содрогаться в преддверии оргазма. Её внутренние мускулы судорожно сжимают меня, и это последняя капля.

Вгоняю в нее себя в последнем, яростном порыве, и нас накрывает одновременно. Её стон сдавленный, моё рычание низкое, животное, вырвавшееся из самой глубины груди. Конвульсии ее тела передаются мне, умножая моё наслаждение, превращая его во взрыв ослепительного, белого света за закрытыми веками.

Мы стоим так, тяжело дыша, пока волны удовольствия не отступают, оставляя после себя сладкую, ломкую пустоту и дрожь в коленях.

Настя поворачивается лицом, глубоко, с лёгким хрипом выдыхает, и дыхание оставляет влажное пятно на моей груди, к которой она прижалась щекой.

— Всё, — произносит Снегурочка шёпотом. — Всё по-другому.

— Что по-другому? — так же тихо спрашиваю я.

— Всё. Звук воды. Ощущение кафеля под ногами. Запах… даже запах этого геля. — Настя делает крошечную паузу. — И ты. Ты чувствуешься по-другому. Не как сосед. Не как виновник. Ты чувствуешься как… часть ландшафта.

От этих слов в груди что-то щёлкает, как последний замок на тяжелой двери, и она распахивается, впуская внутрь свет, воздух, этот самый «другой» запах геля.

— Ландшафт, — повторяю я, пробуя это слово. Оно кажется точным, монументальным и бесконечно правильным. — А какой я? Скалистый? Лесистый?

Настя, наконец, поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза кажутся огромными, тёмными, и в них плавает отражение моего лица, незнакомое мне, мягкое, без привычной маски контроля.

— Ты — как Урал, — говорит она просто. — Снаружи гранит, суровый, непроходимый. Но если найти тропу… внутри горячие источники. И тишина, которой нет нигде больше. И такая прочность… что, кажется, ты простоял тут всегда и простоишь еще вечность.

Я не могу ничего сказать. Просто прижимаю Настеньку к себе сильнее.

— Значит, я твой Урал, — наконец выдыхаю я, и слова звучат хрипло. — А ты… ты моя весна, что растопила вечную мерзлоту. Пришла с потопом, с шумом и разрушением… чтобы дать жизнь чему-то новому.

Настя закрывает глаза, прижимается лбом к моей щеке. Её плечи слегка вздрагивают, не от смеха, нет. От счастья? От облегчения? От того и другого.

— Стратегически важный объект, — бормочет Снегурочка, вспоминая мои слова, и в её голосе пробивается слабая, счастливая усмешка. — Со сложным рельефом и ценными недрами.

— Требующий постоянного наблюдения, — заканчиваю я фразу, целуя её в уголок глаза, где дрожит мокрая ресница.

— Да, — соглашается Настя, и это «да» звучит как акт о начале великого, совместного проекта под названием «Мы».

21 глава

Весь день это водоворот, сладкий, шумный и пахнущий праздником. Подготовка к новогоднему столу идет полным ходом на огромной, сияющей кухне Мирослава. Воздух густой и многослойный: едкий, щиплющий запах лука, который я сейчас шинкую, смешивается с уютным паром от вареной моркови. Я вчера наделала половину заготовок, но работы, кажется, только прибавилось.

— Смотри, как я почистила яичко! — раздается радостный возглас. Мия стоит на высоком детском стульчике у барной стойки. На ней фартучек, завязан на маленькой фигурке замысловатым узлом. В вытянутой, чуть перепачканной руке она держит на ладошке идеально белое, гладкое варёное яйцо, ни намека на скорлупку. Ее лицо светится торжествующей улыбкой, а в синих, как сапфиры, глазах пляшут искры безмерной гордости.

— Умничка ты наша! — восклицаю я, откладывая нож, и подхожу к ней. Беру драгоценное «яичко», делаю вид, что внимательно изучаю под светом встроенной подсветки. — Совершенство! Блестит, как фарфор. Настоящий талант, — говорю я, целую её в макушку. — Не устала?

— Нет! — выкрикивает Мия. — Я ещё буду! Их тут целая гора! — Она с важным видом берёт следующее яйцо из стеклянной миски, стучит им о столешницу и снова погружается в кропотливый процесс. Маленькие пальчики, уже чуть липкие, ювелирно снимают мельчайшие кусочки скорлупы. Она так сосредоточена, что надувает щёки, а кончик языка выглядывает из уголка рта. Каждую очищенную полоску она аккуратно складывает в отдельную кучку на специальной салфетке.

Я смотрю на неё, и в груди что-то разливается, теплое, огромное, почти болезненно нежное. Этот хаос на кухне, эти смешанные, простые запахи еды, это детское, озаренное усердием личико — вот оно. Вот то самое ощущение «дома», которое не купишь за деньги и не создашь дизайнерским ремонтом. Оно здесь, в тихом шипении кофемашины, готовящей нам очередной эспрессо, в звуке спокойных, уверенных шагов Мира по теплому полу, в этом пространстве, где я, чужая ещё вчера, сейчас стою у плиты и чувствую, как что-то необратимое и тихое сдвигается внутри, впуская свет, тепло и это странное чувство принадлежности.

В проеме кухни возникает тень Мирослава, широкая в плечах, перекрывающая свет из гостиной.

— Всё, я пришёл помогать, — произносит Мир.

Он в простой серой футболке, обтягивающей рельеф груди. Руки сильные, с проступающими венами предплечья, руки человека, который привык не приказывать, а делать.

— Папа, смотри, смотри, я помогаю! — тут же взрывается звонким визгом Мия, размахивая наполовину очищенным яйцом, как боевым знаменем.

Мир поворачивается к ней, и всё его серьезное, сосредоточенное лицо мгновенно смягчается, освещается изнутри теплой, отцовской нежностью.

— Без тебя мы бы точно не справились, — говорит он, и в голосе нет ни капли преувеличения, только полная, безоговорочная серьёзность. Мир подходит к дочке, проводит рукой по светлым волосам, снимая невидимую пылинку, а потом идет ко мне.

Подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и легкий запах духов. Его присутствие ощущается физически, как надежная стена за спиной.

— С чем помочь? — спрашивает Мирослав, и его глаза сейчас смотрят на меня с открытым, простым интересом.

Я на секунду теряюсь, погруженная в этот взгляд, в эту новую, непривычную близость среди кастрюль и мисок. Мой мозг лихорадочно перебирает задачи.

— Можешь… начистить картошку для пюре, — наконец выдавливаю я, кивая в сторону мешка с картофелем у мойки.

— Будет сделано! — отдаёт шутливый рапорт, и в интонации слышится деловая собранность, с которой Мир, наверное, командует на работе. Но в глазах озорные искорки.

И пока Мия, увлечённая яйцом, не видит, Мир совершает диверсию. Быстро, почти молниеносно, наклоняется, его губы на секунду прикасаются к моей щеке. Поцелуй не страстный, не властный, он робкий и стремительный, как вспышка фотоаппарата. От этого внезапного, украденного прикосновения по всему телу пробегают мурашки, а кровь звонко ударяет в виски.

Мирослав уже отстраняется, делая вид, что ничего не было, и направляется к мойке. А я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, понимаю, что этот украденный поцелуй значит для меня куда больше, чем самые страстные ночные ласки.