Читать книгу 📗 Развод - Таубес Сьюзен

МОЙ ДЕД, ПРОСЛАВЛЕННЫЙ РЕБ ШИМОН ИЗ НИТРЫ

Деда я не застал; он умер вскоре после моего рождения.

После него не осталось никаких сочинений, но в нашем доме часто повторяли следующие хохме (мудрые изречения). Когда к деду приходили ученики с вопросом, что нужно, чтобы жить счастливо, он отвечал: «Аид золль ман зайн унд аппетит золль ман хабен» («Быть евреем и иметь хороший аппетит»). Не понимаю, как гои могут быть счастливы, говаривал дед: гои ведь не едят кошерного и не накладывают тфилин (филактерии).

Птиц дед тоже не понимал. Наблюдал из окна кабинета, как птица порхает с ветки на ветку, отдохнет немного и летит на другую ветку. И чего ей не сидится на месте, чего она скачет с ветки на ветку?

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ДОВЕРИТЕЛЬНОМУ РАЗГОВОРУ

Было мне лет восемь. Мальчишки обсуждали, вступают ли их родители в половое сношение или нет. Мы решили, что наши родители не вступали в половое сношение, чтобы нас зачать, а все остальные родители — вступали.

МОИ ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ

Было мне года четыре, может, лет пять, когда отец разрешил мне поработать на складе пиломатериалов, раскладывать гонт. Мне дали аж три монетки. На одну я купил красную сахарную дудочку в тоненьком фантике, к ней прилагалось колечко. Фантик я спрятал, колечко надел на палец, в дудочку подудел да и съел ее. На вторую монетку я купил на рынке канталупку размером с кулак и сожрал ее втайне от всех. А третью монетку отложил на будущее.

ИЗ-ЗА ЧЕГО ОПОЛЧИЛИСЬ НА МОЕГО ОТЦА

Община Галанты сетовала на то, что отец мой получил, помимо прочего, светское образование. Дикари, чего уж. Они утверждали, что мой отец не настоящий раввин, потому что читает газету. И ставили ему в укор, что, будучи в Вене, он ходил в театр на пьесу Шиллера. Я однажды спросил его, понравился ли ему спектакль, и он ответил, пожав плечами: «М’лахт…» [76]

БУДАПЕШТ

Мне было десять с половиной лет, когда отцу предложили стать раввином одной из крупнейших европейских общин. Мы переехали в Будапешт, и передо мною открылась новая жизнь и новые перспективы. Я стал гимназистом, а потом и студентом медицинского факультета. Со всем юным пылом я знакомился с недавними открытиями химии, физики, с литературными гениями той поры, с социологическими теориями, новыми веяниями в искусстве и, наконец, с трудами Зигмунда Фрейда. Когда вышла его книга «Тотем и табу», я коротко рассказал отцу ее содержание; в частности, что, по мнению Фрейда, Бог — не что иное, как проекция нашей совести, а вовсе не то, что рассказывает религия — что совесть есть внутренний Бог. Отец молчал. Я спросил его, что он думает, и он ответил: «Ты мешуге (сумасшедший)». Больше мы с отцом психоанализ не обсуждали.

В восемнадцать лет я покинул родительский дом. Сделался самостоятельным. Но остался любящим сыном. И пока жил под родительской крышей, вместе со всеми исполнял некоторые обряды. Мой отец знал, как я к этому отношусь. Впоследствии, уже будучи психоаналитиком, я написал несколько работ о еврейских обрядах и показал, что всякий обряд был существенным шагом вперед в обуздании антиобщественных устремлений, но ныне мы знаем, что это значит, и тем самым их контролируем. Я не выступал против всех, кто соблюдает традиции, кто им следует.

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ О ВЕНГЕРСКОЙ СТОЛИЦЕ

Пышное прибытие в Будапешт. Мы ехали в вагоне первого класса (прежде я в таком не бывал — с красивыми красными диванчиками), и случилась ужасное. Моя сестра Лия описалась. Огромное мокрое пятно на красном плюше. Ужасный конфуз. Нас встречала с музыкой делегация. На квартиру нас отвезли в фиакрах (это повозки, запряженные парой лошадей). Я первый раз увидел, как, стоит мне захотеть, из стены польется вода, увидел унитаз (в Галанте у нас был нужник на дворе), многоквартирные дома, трамваи. Чуть погодя я пошел к Дунаю. Потом поднялся и в Буду. Королевский дворец меня очаровал. Внутрь было не пройти. Только до ворот. Но можно было попасть в музей во флигеле, там хранились реликвии в память об императрице и королеве Елизавете (настоящей легендарной красавице, которую убил анархист в Люцерне) [77]. Когда император и король Франц Иосиф (Ференц Иожеф) на несколько дней или недель приезжал в свой Будайский дворец, я подолгу стоял на улице, дожидаясь случая на него посмотреть. Вышло так, что я (один, как почти всегда) оказался возле конного стража, тот при приближении короля или принца приветственно вскинул саблю; я как сейчас вижу себя возле дворца, стою один-одинешенек, и никто меня даже не спрашивает, что я тут делаю. Мне, как и Кафке, казалось, что внутрь я никогда не попаду. Но все же попал, попал. Габсбургская монархия прекратила существование, дворец захватило революционное правительство радикальной (не коммунистической) партии, а впоследствии и габсбургские коммунисты; во дворце разместили ведомства. Я ходил прекрасными коридорами, видел чудесные двери, шпалеры, всюду великие произведения искусства; я не знал, кто теперь позаботится об этих драгоценных предметах. В 1945 году, когда немцы отступали из Будапешта, дворец лежал в руинах. Теперь его восстановили. Что там внутри — не знаю.

МОЯ «ПЕРВИЧНАЯ СЦЕНА»

(Это когда ребенок видит или воображает соитие родителей.)

Мне лет двенадцать-тринадцать. Отец очень рано ушел в синагогу. Чуть он из дверей, как я украдкой (чтобы никто не заметил) пробрался к его постели. Там лежала его ночная сорочка. У нее был особый запах. Материна ночная сорочка пахла иначе. Я осознал, что запахи перемешались, и сделал вывод. С тех пор мое обоняние позволяет мне в поисках ответа «совать нос» куда ни попадя. И помогает раскрывать тайное.

МОЙ ПЕРВЫЙ ДОХОД ОТ «ПСИХОТЕРАПИИ»

Было мне лет пятнадцать. Я был в Будапеште.

Отец вызвал меня и моего старшего брата Германна к себе в мастерскую. Там стоял невысокий худой человек со страдальческим лицом. Отец объяснил нам, что этот человек дал обет, исполнить который не в состоянии, и нуждается в разрешении от обета. По еврейской традиции трое мужчин старше тринадцати лет могут образовать суд, бейт-дин, и разрешить его от обета, который он по неведению взял на себя.

СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ МОЕЙ МАТЕРИ ПОСЛЕ СМЕРТИ МОЕГО ОТЦА

Она была на балу, человек с деревянной ногой пригласил ее на танец. Танцевали они долго, и ей понравилось, добавила мать.

Толкование: «танцевать» означает наслаждаться совокуплением. Мать скучала по совокуплению с моим отцом. Деревянная нога символизировала ее покойного мужа. Во сне она танцевала с покойным мужем. Это был первый и последний раз, когда мать попросила меня истолковать что-либо с точки зрения психоанализа.

ОНА ПОДНИМАЕТСЯ на крыльцо отцовского дома. Входная дверь открыта; отец с пациентом наверху. Ей надо дожидаться внизу. С ее отъезда в колледж в доме ничего не изменилось, разве что стол в столовой, за которым она делала уроки, ныне завален отцовскими бумагами, стопками писем и медицинских журналов. На всех окнах за обычными желтыми до сих пор висят черные жалюзи, светонепроницаемые, сороковых годов; те и другие днем опущены на три четверти. По вечерам отец скрупулезно обходит все комнаты и опускает жалюзи до конца, а по утрам поднимает на четверть. Если днем в доме темно, отец зажигает тусклые настенные светильники.

Отец обставил дом под свои нужды: в гостиной он разговаривает по телефону, в столовой отвечает на письма, а стол с шестью стульями и буфетом купил с рук за сто десять долларов, чтобы заполнить пространство. Комнату не мешало бы меблировать, но его дом не предназначен для того, чтобы развлекаться или просто рассиживаться без дела. И отцовы подруги, и невестка, Ольга, то и дело предлагали помочь ему привести дом в порядок, но отец не желал и слышать. «Лезут куда не просят!» — говорил он дочери. Отец мог позволить себе и купить материалы дороже, и заказать столяру мебель. «Но зачем?» Комод за восемь долларов служит ничуть не хуже; занавески отец тоже поменять не озаботился: с какими купил дом, те и висели поныне. Однако его расстраивало, что подобные вещи заботили его дочь, когда та еще жила с ним. «Все равно ты через несколько лет уедешь», — отвечал он обычно на все ее жалобы.