Читать книгу 📗 "Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена"

Пользуясь тем, что Дима, направляясь к секции с фруктами, все-таки вырывается вперед, показываю одной из малолеток грозный кулак.

И, блин, как назло, он оборачивается.

— Что это было? — вопросительно изгибает бровь.

— Районные разборки. Тебе не понять, — отмахиваюсь, багровея от смеси стыда и злости.

Ухватившись за край тележки, предусмотрительно смотрю в сторону девчонок.

Те, перешептываясь, сливаются в глубины отдела.

— Давай уже как-то прекращай, — толкает Дима напутственно, сосредоточенно перебирая между тем яблоки. Миссия вселенской важности! Лезу в соседний ящик, лишь бы занять собственные руки. — А то с такими успехами мы и на прогулке с детьми будем гопников гонять, — добавляет с каким-то напряжением.

Не то чтобы я собираюсь на это реагировать хоть как-то… Но одно из яблок отправляется ему в лоб.

Жаль, он ловит его на лету.

— Ты что, блядь… Совсем?! — голос глухой, но взыгравшие в нем эмоции одной лишь задушенной громкостью не скрыть. — Я тебя спрашиваю.

Состроив максимально невинное лицо, пожимаю плечами.

— А что не так? Хорошее яблоко! Бросила, чтобы ты положил в пакет.

Для наглядности выбираю еще один плод и с улыбкой передаю. На этот раз исключительно осторожно.

Дима принимает.

А потом, огибая тележку, подходит вплотную и наклоняется к моему лицу.

— Слушай сюда, Богиня. На людях мы не воюем, — произносит шепотом, но с осязаемой угрозой. — В следующий раз, когда ты об этом забудешь, я уволоку тебя на глазах у всех, обозначив перед этим, что собираюсь с тобой делать.

Это должно меня просто выбесить. Но помимо злости, внутри что-то плавится.

Гребаная химия.

— Держи дистанцию, Фильфиневич, — высекаю, стараясь казаться разъяренной сучкой. — Меня наизнанку выворачивает от публичного проявления чувств.

— Чувств? Тогда я, пожалуй, тебя поцелую, — парирует, ухмыляясь.

— Если ты бессмертный, то, конечно… Пожалуйста… — откровенно задыхаюсь я.

— Мне не нужно быть бессмертным, чтобы рисковать ради тебя.

Зачем он так говорит? У меня мозги набекрень уходят.

Люцифер тем временем не мешкает. Понять не успеваю, когда все проворачивает, но в следующий момент его ладонь оказывается на моем затылке, а губы прижимаются к губам.

И этот поцелуй — удар молнии, которая проходит сквозь все мое нутро, заставляя содрогнуться в эйфории, вжать ноги в завибрировавший пол и непроизвольно схватиться за полы мужского пальто.

Движения, жар, вкус, дерзость, жадность, страсть — все это вызывает внутри меня такие грандиозные сейсмические колебания, что кажется, переворачивается абсолютно все.

Где-то на задворках сознания звучит сирена здравого смысла. Напоминает, что так нельзя. Но я не могу среагировать. Именно это «нельзя» обостряет и без того безумные позывы к счастью.

— Ненормальный… — выдыхаю, когда Фильфиневич отрывается.

Это слабо даже для банального проявления злости. А уж для сиюсекундного умерщвления — и подавно.

— Вот видишь, Фиалка, — шепчет Дима самодовольно. — Иногда риск окупается с лихвой.

Оставив эти выводы без комментариев, стремительно отворачиваюсь и с дикими «вертолетами» курсирую к грушам. Копаясь в ящике, пытаюсь унять бешено грохочущее сердце, но прям здесь и сейчас оно явно не способно успокоиться.

— Что насчет винограда? — спрашивает Фильфиневич, как ни в чем не бывало.

— А что с виноградом? — не догоняю я.

— Брать будем? — усмехается он.

— Как хочешь, — выбиваю, как грымза.

— Белый или красный?

— Любой!

Перемещаюсь почти без остановок, но в какой-то момент Дима вдруг снова оказывается рядом.

— До сих пор трясешься?

Оглядывает меня краем глаза, и этого достаточно, чтобы прихватить за душу.

— Угу. Индивидуальная непереносимость. На тебя.

— Значит, будем лечить. По-нашему. По-хардкору.

Я бы огрызнулась, конечно. Идеи есть. Но вдруг он снова меня поцелует?

Отхожу, чтобы схватить и упаковать два апельсина.

На кассе Люциферу снова все женщины улыбаются. Тихо киплю, но решаю в полемику не вступать.

Через десять минут мы уже снова в машине. На заднем сиденье — пакеты с фруктами, на передних — все то же напряжение.

Лишь на подъезде к больнице нетерпение перед встречей с Ясмин становится достаточно сильным, чтобы вытеснить те жалкие волнения, которые я проживаю, находясь рядом с Фильфиневичем.

Успокаиваю себя еще и тем, что совсем скоро удастся на какой-то час от него избавиться.

И вдруг он, заглушив двигатель, ставит перед фактом:

— Я с тобой.

23

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

© Амелия Шмидт

Двор больницы, холл, коридоры… И только в лифте, когда створки закрываются, меня осеняет, будто по голове кто-то ударил.

Фильфиневич не стыдится меня.

Кручу этот пазл и так, и сяк, но уложить его в настоящую картину мира удается не сразу. Ведь это Фильфиневич! Самовлюбленный, высокомерный, брезгливый нарцисс, разделяющий людей на статусы! Он всегда относился ко мне как к «служанке», «зверушке», «проблемной собственности». Однажды, когда я по глупости решила, что Люцифер зовет меня сходить куда-нибудь вместе, он рассмеялся и заявил, что мы вдвоем в обществе — это невозможно. В тех редких случаях, когда мы пересекались случайно, он делал вид, что не знает меня.

А теперь…

Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.

Это переворачивает все мои представления о нем.

Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

— Че такая бледная? — выдергивает меня из раздумий Дима.

Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.

— Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, — предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.

Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.

Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.

Господи…

Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла — до последнего.

Люцифер зеркалит.

Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.

— Неправда, — отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.

— Правда, — настаиваю я.

Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.

Что транслирует взглядом — понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.

— Ты не можешь знать, что я видел в тебе, — раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. — Что показывал, да. А что видел и чувствовал — нет.

Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.

— И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?

Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.

— А ты типа была когда-то настоящей?

Пошел он к черту!

Игнорирую.

Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения: