Читать книгу 📗 Развод - Таубес Сьюзен

«Посетите Будапешт, жемчужину Дуная, — приглашает американского путешественника зеленый рекламный проспект. — Городу более двух тысяч лет, в нем есть исторические памятники и произведения искусства…» Розовый, выпущенный фирмой «Ибус» (всё, что этот угорский язык сохранил от латинского слова «омнибус»), предлагает «КРЫЛАТОЕ ВЕНГЕРСКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО» на борту самолетов авиакомпании «Малев», выполняющих рейсы в двадцать три европейских и ближневосточных города. Информация, заказ билетов и туров: Будапешт, V район, улица Ваци, дом 3. Телефон 134–034. Среди прочих обзорных экскурсий проспект предлагает посещение Будайского замка, раз в неделю по средам в 10:45: «Туристический автобус с гидом отправится от площади Рузвельта к Парламенту. Экскурсию по Парламенту проведет специальный гид. Оттуда автобус через мост Маргит, по улице Мартирок и площади имени Москвы доедет до Замковой горы, к остановке микроавтобуса. Здесь туристы пересаживаются в микроавтобус, гид занимает место у микрофона и рассказывает о достопримечательностях Замковой горы. Экскурсия длится сорок пять минут. Оттуда туристов по Цепному мосту через Дунай отвезут обратно на площадь Рузвельта».

Напротив турбюро магазинчик венгерской книги; быть может, там есть карта. Витрины завалены сувенирами, фигурками пастушьих собачек, курительными трубками, фольклорными пластинками, деревенскими кружевами. Со вкусом одетая дама лет пятидесяти с небольшим что-то пишет на фирменном бланке за столиком у дверей. Скорее всего, хозяйка — а может, подруга, соседка, родственница хозяина, восхитительно-равнодушная, нездешняя, из тех, кто везде как дома. Дама окидывает Софи беглым взглядом, дружелюбно кивает, точно вернувшейся домой с работы сестре или дочери — кому-то, с кем не обязательно разговаривать. Карта Будапешта? Кажется, есть одна наверху. Покупательница ведь не торопится? В дальней комнате есть книги на венгерском, если угодно, можете посмотреть. Она сама скоро пойдет наверх ставить жаркое в духовку, тогда и поищет карту.

Почти все полки уставлены иностранными романами — американскими, немецкими, французскими, — переведенными на венгерский. Но есть и кое-что интересное. Взгляд ее падает на переплетенную подшивку иллюстрированного еженедельника «Вилаг», то есть «Мир», венгерского варианта «Лайф» или «Пари матч», за 1921–1922 годы, — к сожалению, подшивка погребена под огромной пыльной и шаткой стопкой журналов, брошюр и тяжелых томов без названья. Ну и ладно. Не время сейчас интересоваться двадцатыми. Софи с удовольствием взглянула бы на номера, вышедшие в годы Первой мировой: она так часто листала их в детстве.

Их подшивка была и у отца в приемной, и у бабки. Да почти в каждом доме. Толстенная, в красном переплете, на первой странице — сцена убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево, далее портреты членов Габсбургской монаршей династии, юные красавицы и красавцы, печальный старый кайзер Франц Иосиф и кайзер Вильгельм в остроконечном шлеме. На следующей странице ликующие толпы отплясывают на улице, швыряют в воздух шляпы, размахивают бутылками: празднуют начало войны — в Париже, Лондоне, Вене, Берлине и Будапеште. Дальше сплошь военные фотографии. Одни и те же кадры, страница за страницей, солдаты идут в бой, маршируют, отступают; солдаты в окопах пьют из железных кружек, улыбающиеся солдаты с забинтованными конечностями и головами; мертвых и раненых несут на носилках, трупы на поле боя — грудами, поодиночке; лицо мертвого солдата, пустой взгляд мертвых глаз, от которого у Софи все внутри обмирало. Ей хотелось бы перелистать подшивку журналов периода Первой мировой войны и подшивку за 1936–1939 годы, где она неделю за неделей, номер за номером видела фотографии событий, происходящих в мире — в Германии, Италии, Англии и Франции. Те мягкие, легко мнущиеся, гибкие журналы можно было свернуть в трубочку, они валялись на столах и стульях и не обладали тяжестью, подлинностью и долговечностью подшивки номеров, которые выходили в Первую мировую. В них писали о самых обсуждаемых событиях недели, в них в самом конце тридцатых Софи видела фотографии Сталина, Муссолини и Гитлера. Но лишь в Америке, уже после Второй мировой, она подробно рассмотрела те фотографии 1930-х.

Владелица магазинчика возвращается с большой, сложенной гармошкой картой Будапешта и пригородов; стоит она двадцать пять центов. Разумеется, Софи возьмет ее, это именно то, что ей нужно, но она хочет купить что-то еще. Ей понравилось было новое объемное издание «Легенд мадьяр» для детей, с иллюстрациями, но на английском эти истории лишились очарования. На другой полке Софи заметила книгу размером со школьный учебник — скверного качества, отпечатано в Аргентине — с подходящим названием «А мультунк», «Наше прошлое», и фотографией седовласой дамы, которая хочет, чтобы венгры, куда бы ни забросила их жизнь, помнили свое прошлое. В книге есть всё, начиная с легенды о белом олене, сманившем сынов Нимрода в Землю обетованную: птица летит с ветки на ветку, песня летит из уст в уста.

Здесь всё. Софи помнит эту картинку со школы. Она была в учебнике для начальных классов, со второго по четвертый: древние легенды, рассказы об исторических сражениях и королях в нем причудливо смешивались с современными зарисовками о поездке маленького Дьюри в Фиуме, о том, как добывают серебро, и вечными стихотворениями о красе полевых цветов.

Листая учебник, Софи с изумлением обнаружила, что ничего не забыла. И язык, и рассказы, которые она оставила позади, бросила около четвери века назад, читаются как вчера — или сейчас. Будто ничего и не изменилось, ни читатель, ни книга. Чувства, которые у школьницы Софи вызывал и Аттила, и короли, и легенды Венгрии, никуда не делись, не утратили яркости первоначальной окраски, сохранились в ее душе иначе, таинственнее, чем в книге: образы, созданные текстом, и карандашные рисунки обладали внезапной, неожиданной властью — властью звука, не указанного в партитуре. И даже если б в дальнейшем, изучая историю, она взглянула на вещи иначе, рассудила бы о них глубже или воздержалась бы от суждения, то и тогда, разумеется, ее чувства и к Аттиле, и к королям династии Арпадов [104] не изменились бы — те самые чувства, звуки и образы которых поселились в ней под влиянием иллюстраций из учебников начальной школы.

Она ищет картинку, но в этой книге ее нет: люди собрались на скованном льдом Дунае, дабы объявить королем Матьяша [105], томящегося в пражском плену. Перелистав главы, посвященные славному возрождению Венгрии, Софи сознает, что той картинки, столь полной жизни, столь ясно запомнившейся ей по учебнику, в книге нет. Наконец — то ли из другой книги, то ли из стихотворения, заученного в школе, — она вспоминает: на рисунке была изображена женщина, мать будущего короля Матьяша, она стояла возле окна, рядом с нею конторка, на конторке перо, женщина вытянула руку, подняла голову и смотрит на черного ворона, тот только что выпорхнул из ее комнаты и летит в Прагу с письмом к ее сыну, пленнику Фридриха III.

Учебник венгерской истории для начальных классов оканчивается битвой при Мохаче [106]: 1526 год. Теперь Софи понимает, почему на месте периода с шестнадцатого по двадцатый век прежде в ее сознании зияла иллюзорная, объятая туманом пустота — разрыв во времени. Теперь ясно, почему важные факты и даты, заученные в школе, — Наполеон, Французская революция, Кромвель, Бисмарк, Бостонское чаепитие, правление королевы Виктории, — которые она прилежно переписывала с доски в тетрадь и которые из тетради покорно перекочевывали в контрольные работы, не пустили такие корни в ее памяти, где три века попросту превратились в болото: нескончаемая резня, грязь, невзгоды под копытами коней турок, под пятою Габсбургов. Софи возвращает книгу на полку.

Открыв наугад сборник баллад Яноша Араня [107], она читает стихотворение, которое читала в детстве. Она читает, как ребенок: баллада уводит ее за собой — словно взрослый, который танцует с ребенком, такой высокий, что не видно лица. Она знает, что это понарошку, но не понимает, какая сила ею движет, движение это сильнее чувства и смысла. Стихотворение беззвучно, оно задерживает дыхание, ступает как беглец или тать. Стихотворение о женщине, которая стирает в ручье окровавленную простыню, не движется совершенно. И в последней строфе, как и в первой, она стирает лохмотья, волосы поседели, колени вмерзли в лед, но женщина все равно стирает вытертые лохмотья, ручей игриво пытается вырвать их из ее рук, но не в силах избавить ее от них. История в середине — о том, как женщину заключают в тюрьму, судят, оправдывают ее, — служит лишь для того, чтобы усилить и укрупнить единственный образ, подготовить к последней строфе, которая еще раз поворачивает ключ в замке.