Читать книгу 📗 Предатели (СИ) - Субботина Айя

— Спасибо, — мило улыбается Ангелочек, когда проходящий мимо официант предлагает нам шампанское.

Я отказываюсь, а моя спутница весело хихикает, как бы невзначай окунает туда большой палец и посасывает его, глядя мне в глаза с ярким вызовом. Она любит секс, но еще больше любит всякую экстремальную хуйню, типа, потрахаться в туалете, в кабинке, на заднем дворе кафе прямо под фонарем. Наверняка уже успела прикинуть, где и как поимеет меня сегодня.

Я криво улыбаюсь в ответ, поверх ее головы осматривая зал.

В программе заявлена презентация лично от автора коллекции и аукцион, на которой будет выставлена пара украшений, созданных в единичном экземпляре. Ангелочек в лоб заявила, что было бы неплохо заполучить что-то в свою шкатулку.

Мы делаем круг по залу — Анфисы нигде не видно.

Ни ее, ни Островского, никого из этого змеиного семейства.

Пока, наконец, играющий в огороженной зоне маленький оркестр не сменяет монотонный ритм на что-то вроде вступительного марша. Все головы поворачиваются в одном направлении.

Ангелочек берет меня за руку и каким-то образом умудряется протиснуться вперед, в первую линию организованной гостями круглой «арены».

— А в жизни она очень милая, — слышу ее шепот куда-то мне в плечо.

Милая?

Я сжимаю кулаки, потому что взгляд намертво прикован к ее руке, в которой она сжимает ладонь сидящего в инвалидном кресле Островского.

Просто, сука, милая влюбленная семейная пара. Образец на обложку тупого журнала о консервации огурцов и вязании.

Ты счастлива, Монашка? Сыта и довольна?

На мгновение она будто слышит мой мысленные вопрос. Но, хоть мы с Ангелочком стоим впереди, практически у нее перед носом, Анфиса меня не замечает.

Она улыбается Островскому, еще раз пожимает его пальцы и, наконец, берет слово.

Глава 49: Анфиса

Во мне словно расцветает ядовитый цветок из лезвий.

Режет внутренности, лишает силы, пускает по венам яд сомнения, когда я замечаю стоящего прямо предо мной Рэйна.

Точнее, сначала я чувствую его запах.

Пока Островский в кабинете администратора галереи в последний раз «инструктирует» меня, как вести себя на людях, я почти спокойна и уравновешена. Даже странно, что совсем недавно узнала о предательстве родных матери и сестры, и теперь вынуждена играть уже даже не очень хорошо понимаю по чьим правилам.

Сегодня здесь появится Светлана.

Выйдет «в свет», явится а ля богиня.

Честно говоря, я уверена, что Островский сперва как следует почешет об нее кулаки, а потом просто избавится. И меня не трогает собственное глубокое безразличие к судьбе Светланы.

Меня уже вообще никто не беспокоит.

Только моя Капитошка.

Сейчас у меня нет выбора, кроме как подчиниться Марату. Но, чем черт не шутит? Если Светлана займет мое место и уговорит — как обещала — Островского отпустить нас с дочерью на все четыре стороны — я до конца жизни буду желать ей здоровья и благополучия.

Но я не разрешаю себе верить в благоприятный исход.

Больше никаких иллюзий. Больше никаких принцев в белом, которые обещают защиту, больше никаких шпионских игр. Залечь на дно и выжидать. В конце концов, Марат все равно уже одной ногой в могиле.

Но когда я выхожу в зал — в ноздри ударяет знакомый запах.

Сигаретный дым, кофе, кока-кола. Гремучая дурная смесь, усаженная на горячую бледную, исполосованную шрамами кожу.

Я на миг прикрываю глаза, вспоминаю ощущение выпуклых кривых шрамов под пальцами. Вспоминаю жадные дерзкие губы у себя на шее.

— Что за херня? — шипит Марат, до боли сжимая мои пальцы. — Что не поняла?

Показушно улыбаюсь до судорог за ушами, и прохожу глубже в зал.

У меня просто фантомные воспоминания.

Рэйна давно нет в стране. С чего бы ему здесь сидеть, если единственное, ради чего он приехал — возможное наследство — снова ему не светит?

Но он все-таки здесь.

Высокий, красивый, в дорогом костюме и рубашке с галстуком, но с растрепанными непослушными рыжими волосами.

За руку с молодой красивой девицей.

Ему как раз по возрасту, хоть воняет вульгарщиной, но, говорят, именно таких любят современные устроенные мужчины.

Даже не знаю, как проговариваю вступительное слово без заминок. Голос не дрожит, но ладони горят так сильно, что едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать в дамскую комнату.

Провожу аукцион.

Запрещаю себе смотреть на Рэйна, но чувствую его взгляд словно прибитый гвоздями.

Марат его заметил? Господи, да как его можно не заметить?!

Чего добивается мой Рыжий Дьявол? Хочет, чтобы Островский на моих глаза всадил в него пулю?

Я чуть не теряю сознания, потому что слишком живо представляю эту картину. Ссылаюсь на нервы и чуть не на коленях выклянчиваю у Марата разрешение выйти на свежий воздух.

По длинному коридору, где почти нет света, от спешки теряя туфли. Через черную дверь выхожу уже босиком, придерживаясь за стену, чтобы не упасть.

Зачем ты пришел, Рэйн? Чего добиваешься?

Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случиться!

Прижимаюсь лбом к холодной каменной стене, пытаясь восстановить дыхание.

И тут же вздрагиваю, когда дверь распахивается.

Рэйн?

Я не понимаю, что происходит, когда он разворачивает меня, словно куклу, прижимает спиной к кирпичам и надавливает сверху своим телом.

Закрывает рот ладонью.

Грубо, жестко, без намека на нежность.

— Я спрошу только раз, Монашка, и если мне не понравится твой ответ — ты об этом очень сильно пожалеешь.

Что?!

Даже головой мотать не могу — кажется, стена прогнулась под форму моего тела.

— Зачем ты меня использовала? — Его синие глаза настолько дикие, что на ум просится страшная история про оборотней. — Зачем выдала мою дочь за дочь этой мерзкой твари? Почему все эти годы я думал, что медленно схожу с ума?! Почему даже сейчас, когда я приехал, не сказала мне правду, сраная ты лгунья?!

Рэйн все знает.

Не представляю, откуда. В голосе такая боль и надрыв, словно его режут по живому.

— И последний вопрос, Монашка. Где. Моя. Дочь.

Эхо его слов все еще висит в воздухе, а меня уже начинает трясти.

Я очень боялась, что Марат отберет у меня дочь и боюсь до сих пор.

Но то, что это может сделать Рэйн…

— Ты же сам сказал… — пытаюсь найти хоть какое-то оправдание своему поступку. Хоть он ужасен, и я заслужила и эту злость, и эту ненависть в глазах. Абсолютно все. — Что мне оставалось делать, Рэйн?

Он прищуривается — совсем немного, но в прорезях глаз синева растекается невыносимо ярким кислотным цветом. Хоть бы руками прикрыться, но они беспомощно и обессиленно болтаются вдоль тела.

— Ты должна была сказать мне правду, — ни на каплю не смягчается мой Дьявол. — Должна была, Монашка. Я бы… что-то придумал.

— Рэйн, тебе было двадцать лет! Ты бы правда согласился на ребенка от женщины, которую не считал за человека?

Он сглатывает.

Кажется, что хватка вот-кот ослабнет, но вместо этого Рэйн еще сильнее, практически размазывая меня по твердой холодной поверхности, налегает на меня всем телом.

Это ужасно, что даже в такой момент я медленно загораюсь от его запаха.

От воспоминаний об этих руках и этих губах, которые сейчас немного нервно дергаются, почти по-звериному обнажая крепкие белые зубы.

— Теперь ни ты, ни я не узнаем, что было бы, — цедит сквозь зубы. — И я никогда, даже если небо упадет на землю, тебя не прощу. Потому что это ты позволила моей дочери родиться в семье морального урода. Ты виновата, что она не знала отцовской любви, что ее растил человек, который вызывал у Александры только страх.

Я клянусь себе не плакать.

Ни за что не реветь, не поддаваться слабости, потому что слабая Анфиса ни за что не переживет этот разговор. А я должна. Ради нас с Капитошкой, потому что больше мы никому не нужны. И даже вот этому злому молодому мужчине, хоть он наверняка думает иначе.