Читать книгу 📗 Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия » Страница 48

Я быстро провожу пальцем по экрану и нетерпеливо начинаю:

— Рауан, у тебя что-то есть?

— Привет. Да, — откашливается. — Кажется, мы нашли вашу журналистку.

Время останавливается. Мне не нравится формулировка и его недолгое молчание.

— Жива?

— Да. Но она в больнице.

Шумно выдыхаю. Спасибо. Боже!

Глава 50. Неболей

Я бы мог сделать солнце ярче Чтобы растаял лед Ты бы мог, но между мной и тобой Ни холодно, ни тепло Я бы мог улыбнуться Но в этой песне только минор Ты бы мог, но в этой истории Слишком много "но"

Баста Zivert - Неболей

Мара

Сознание возвращается медленно и тяжело, будто я всплываю со дна глубокого, мутного озера. Голова раскалывается, пульсируя тупой, всепоглощающей болью в висках и затылке. Я не сразу открываю глаза. Пытаюсь дышать, даже через «не могу», а потом осторожно, очень медленно поднимаю руку. Пальцы натыкаются не на волосы, а на бинт, обмотанный вокруг лба.

Мне страшно. Я открываю глаза. Свет в помещении неяркий, но всё плывёт и двоится. Белый потолок, бежевые стены, шторки вокруг кровати. Я в больнице.

До меня доносятся звуки. Я различаю женский сон на соседней кровати за шторкой — это слева от меня, а справа слышится сильный, лающий кашель.

В горле и во рту пересохло, и когда я пытаюсь позвать на помощь, чувствую вязкость. Очень хочется пить. Так сильно, что это становится важнее боли.

Набираю воздух в лёгкие, пробую позвать. Собственный голос кажется чужим:

— Nurse? (Медсестра?)

Никакой реакции. Только стон и кашель.

Пытаюсь громче. Боль в голове усиливается.

— Nurse, please… water. (Сестра, пожалуйста… воды.)

Шторка рядом не шелохнулась. Отчаяние подкатывает к горлу. Я в чужой стране, я одна, я не понимаю, что происходит, и не могу даже позвать на помощь.

Делаю последнюю попытку, уже почти рыча от напряжения и жажды:

— Воды! Пожалуйста!

И тут шторку отодвигает женщина лет пятидесяти в светло-розовой медицинской форме. У неё доброе, усталое лицо. Она смотрит на меня вопросительно.

— Water, — снова выдыхаю я по-английски, показывая на рот.

Она смотрит с сочувствием, качает головой, явно не понимая.

В голове густой туман, в ушах — белый шум. Я переключаюсь на русский, почти не надеясь, что меня поймут:

— Воды… — и показываю жестом, будто подношу стакан ко рту. — Пить.

Её глаза вдруг загораются, губы расплываются в улыбке. Она кивает быстро-быстро и исчезает за шторкой.

Я приподнимаюсь на жёсткой больничной койке, упираясь спиной в подушку и изголовье. Трудно сказать, поняла ли она меня, вернётся ли. Я всегда говорила, что время летит незаметно, а сейчас минуты тянутся бесконечно. Я лежу, прислушиваюсь к стуку собственного сердца и пытаюсь собрать картину по кусочкам — по маленьким, потерянным пазлам.

Всплывают обрывки: я уже приходила в себя раньше, меня рвало, врач осматривал, светил фонариком в глаза, обрабатывал рану на затылке. Была другая медсестра — помоложе, со шприцем в руке. Потом ещё один врач, склонившийся надо мной, и его ломаный английский с сильным акцентом:

— Your name? Do you remember your name?

— Мара, — прошептала я тогда. — Акмарал Юсупова. Из Казахстана.

— Hotel?

И тогда я с ужасом поняла, что не помню, как он назывался. Название просто вылетело из головы — как и улица, и район.

Когда я спросила про телефон, врач ответил, что меня привезли без телефона и без документов. Я потеряла сознание в супермаркете, на который напали мародёры. Они выбили стёкла камнями, и один из них угодил мне в голову — видимо, я стояла спиной ко входу. Этого я тоже не помню. Попыталась напрячь память, но появилась резь в глазах и звон в ушах. После этого меня оставили в покое.

Наконец возвращается медсестра. В руках у неё пластиковый стакан с водой. За ней стоит молодой врач — тот самый, что осматривал меня раньше. Не знаю, было ли это вчера или уже сегодня. Я дезориентирована в пространстве и времени, и это пугает до чертиков. Только сейчас я осознаю, что у меня в голове нет ни одного номера близких. Я не помню телефоны родителей, сестры, брата, друзей. Только то, что я — Акмарал из Алматы.

Взяв стакан, я жадно пью воду, и капли стекают по подбородку к шее.

Врач смотрит на меня, и на его лице появляется лёгкая, обнадёживающая улыбка.

— Good news for you, — говорит он. — They came for you. (Хорошие новости. За вами приехали.)

Я замираю, потом медленно вытираю губы и подбородок пальцами. В висках начинает стучать чаще — уже не столько от боли, сколько от страха.

— Who? Someone from the embassy? (Кто? Кто-то из посольства?)

Врач качает головой.

— A man. Your husband. (Мужчина. Ваш муж.)

Мир переворачивается. Воздуха будто не хватает в этом душном помещении с десятком других пациентов. Сердце делает кувырок, замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, дробит рёбра изнутри.

— Arthur? — переспрашиваю я шёпотом, не веря ушам. — He is here? Right now? (Артур? Он здесь? Прямо сейчас?)

Врач кивает.

— Yes. Arthur. I let him come for one minute. Then we decide what to do with you. (Да. Я пущу его на минуту, а потом мы решим, что делать дальше.)

Он уходит, а я смотрю на свои дрожащие пальцы, сжимаю и разжимаю их. Не отпускает чувство, будто я всё ещё сплю. Может, ущипнуть себя побольнее?

Артур здесь. В Непале. В этой клинике.

Как он меня нашёл?

Проходит несколько минут, прежде чем я слышу за шторкой приглушённые голоса. Потом ткань снова отодвигается.

Сначала я вижу врача, потом перевожу взгляд на высокого мужчину за ним.

Это он.

Артур выглядит очень уставшим, помятым, измотанным. Наши глаза встречаются. Врач что-то говорит, но я уже ничего не слышу. Мы просто смотрим друг на друга и ведём немой диалог, понимая всё без слов. Раньше мы кричали — и не слышали. Теперь молчим — и понимаем.

Я вижу тревогу на его лице. Вижу глубокую боль, будто удар пришёлся по нему самому. Вижу злость — да, она там есть, зажатая в напряжённых скулах. Наверное, на меня. На моё упрямство. На то, что я уехала и попала в беду.

Но сквозь всё это пробивается что-то ещё. Огромное, безоговорочное, сильное. Способное разрезать тьму последних часов. Это любовь. Не та страстная, жгучая, разрушительная, что была между нами раньше. А другая. Взрослая. Тихая. Нежная. Та, что привела его через полмира в охваченный беспорядками город.

Я не могу в это поверить. Мозг отказывается принимать факт: он проделал этот путь ради меня — в закрытый Катманду. Или он уже не закрытый?

Из речи врача я улавливаю лишь обрывки. Кажется, он говорит, что через две недели нужно сделать МРТ. В острой фазе его не делают, а у меня как раз она. Я молча киваю. Потом врача кто-то зовёт, и он, коротко извинившись, уходит.

Мы остаёмся одни. Задёрнутая шторка создаёт иллюзию уединения.

Артур не говорит ни слова. Не здоровается. Не спрашивает, как я. Он просто делает два стремительных шага к койке, наклоняется и обнимает меня за плечи — осторожно, заботливо. Его губы прикасаются к макушке.

— Мара… дурочка моя, — шепчет он.

Во мне ломается всё напряжение. Слёзы подступают к горлу горячим комом и вырываются наружу. Я обвиваю руками его талию и утыкаюсь лицом в его солнечное сплетение — в тёплый, живой, знакомый запах. Здесь, в этом чужом мире, он пахнет домом. Абсолютной безопасностью.

— Я хочу домой, — плачу я ему в грудь. — Я очень хочу домой, Артур.

Он прижимает меня крепче и снова целует в голову. Я слышу его низкий, сдавленный, но уверенный шёпот:

— Поедем. Я больше тебя никуда не отпущу.

Я цепляюсь за рукав его лёгкой куртки, как за спасительную соломинку. Я не помню, чтобы в браке с ним чувствовала себя защищённой. Тогда я была уязвима. А сейчас мне просто хочется укрыться в его объятиях и больше ни о чём не думать.