Читать книгу 📗 Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Глаза на лоб лезут с какой напыщенностью и официозом она провожает в кабинет дроли. От лютой претенциозности начинаю ощущать себя не иначе, как на аудиенции у королевы Елизаветы.

Дроля еще такая до пизды важная, закованная в свою броню из наглухо закрытой водолазки, пиджака и брюк с острыми, идеально-выглаженными стрелками — того и гляди обрежешься, как и об ледяной взгляд поверх очков, которые она тут же снимает, стоит двери за домработницей закрыться.

Несколько долгих секунд молча, таращимся друг на друга. Куда делась робкая бэмби, я вообще не вкуриваю и, честно говоря, меня это начинает бесить.

— Что, даже не поцелуешь? — спрашиваю не без иронии и, принимая негласные правила развернувшегося спектакля, усаживаюсь напротив.

Ну, хочется дролечке повыеживаться — пусть. Говорят, у беременных баб всякие причуды бывают, а поскольку моя и до беременности особой адекватностью не страдала, то, собственно, удивляться не приходиться.

Дроля шумно вздыхает, будто это ей надо настраивать себя на восемь месяцев ебанутых выходок и, откинувшись на спинку стула, кладет ногу на ногу, нервно сцепляя в замок тонкие пальчики с идеальным маникюром.

— Думаю, это лишнее, — заявляет она чопорным тоном своей мамаши, вызывая у меня непреодолимое желание перекреститься и помолиться заодно, чтоб выгнать явно вселившегося в нее за последние пару дней беса.

— М-м, — тяну, выпятив театрально губы. — И что вдруг? Вроде бы это мне положено корчить из себя униженного и оскорбленного. Или я что-то путаю?

— Нет. Ты в своем праве, — прилетает мне абсолютно индифферентный ответ, от которого моя выдержка начинает давать не просто трещину, а тектонический, блядь, разлом.

45. Богдан

Смотрю в собранное, ничего не выражающее лицо в обрамление идеально уложенных волос и ни хрена не понимаю. Чувствую какую-то неправильность в этом деловом, вылизанном образе, но не могу эту неправильность конкретизировать.

Вроде бы все, как всегда: породистый стронг фейс с выточенными, симметричными чертами — идеально-выпестованный фасад сдержанной элегантности, надменный взгляд, за которым дроля привыкла прятать свою уязвимость, вот только уже давно не рядом со мной. Так какого черта?

— Что за херню ты разводишь? — не выдержав, плюю на все эти «беременные причуды», больше похожие на типичные дролины заскоки, от большинства из которых мне казалось, мы давно уже худо-бедно избавились.

Что ж, крестимся снова. Чувствую, такими темпами за время этого дебильного разговора есть риск принять сан.

— Я не развожу херню, а завожу разговор, который давно откладывала по причине твоей подготовки к бою, — совсем не тонко дает она понять, что не тварь двуличная, а право имеет.

— Вот как? — хмыкаю, начиная нервно качать ногой, пытаясь сохранить спокойствие несмотря на то, что кровь уже нехило так вскипает в жилах от ее сучьего тона и блядских подводок, которые прекрасно понимаю, к чему и куда. — Ну, надо же какая ты у меня… благородная женщина. Столько времени в себе держала, терпела, ни словом, ни делом не обмолвилась, что знаешь о моем темном прошлом. Даже трахать себя позволяла до самой последней минуты, только бы не нарушить мой покой! Я восхищен твоей жертвой или что это было?

Да, ёрничаю, издеваюсь, а что мне остается? Кричать, оскорблять, топать ногами? Какой смысл, раз она не стремается того, что сунула свой нос, куда не суют, когда пытаются построить нормальные отношения? Или что вообще это за сучья пантомима?

Словно в ответ прилетает очередная дичь, как само собой разумеющееся:

— Мне нравился секс с тобой, так что смысла от него отказываться я не видела, тем более, что это вызвало бы вопросы, а выбивать тебя из колеи перед боем — было бы неправильно.

Охуеть, вот это меня облагодетельствовали! Интересно, это ей нимб на башку пизданулся и она преисполнилась, или я реально долбанат и видел то, что хотел?

— Да ты же моя умница! Похлопать тебе? Или медальку на шею повесить? Сколько ты, кстати, несла это тяжкое бремя молчания? — рвется из меня сарказм на пару с яростью и неверием. Я не узнаю эту женщину. Это не моя дроля. И даже не та ее версия, что была в самом начале.

— А я не права? — продолжает она делать вид, что моей дроли не было никогда и нет. — Мне кажется, взвешивание наглядно показало обоснованность моих опасений. Ты сорвался из-за…

— А мне кажется, тебе пора завязывать так базарить. Я не твой пиздюк, чтоб ты мне здесь затирала какую-то ахинею свысока! Кем ты себя мнишь? Да, я сорвался, но только потому, что люблю тебя. Просто, блядь, люблю и хочу, чтобы ты жила спокойно! Этого мало, чтобы ты, наконец, хоть что-то поняла?

Сверлю ее въедливым взглядом, все еще не вкуривая этот гребенный сюр. Лара же смотрит куда угодно, но только не на меня.

— Много, — отзывается тихо и, тяжело вздохнув, ломает меня с хрустом своим притворно-виноватым голоском. — Слишком много, особенно, для той, что ничего понимать не хочет и не… любит.

Наверное, этого стоило ожидать, но почему-то все равно отзывается ударом в солнышко, от которого спирает дыхание и хочется выблевать протравленное нутро.

Лариса опускает взгляд на свои сцепленные руки, поджимая с вежливым сожалением губенки, а из меня рвется надтреснутый смех. И я смеюсь. До слез, до боли в животе, в каждой ебаной клетке, пропитанной любовью к ней — женщине, которую я по-прежнему не узнаю и которой отказываюсь верить, иначе мне просто-напросто, как шизойду следует лечь в соседнюю с матерью палату и закинуться лютой дозой транквилизаторов.

— Единственное, кого ты не любишь — это себя. Поэтому всеми ведома, всего боишься и всегда ставишь не на то, и не на тех, — сравниваю счет наших правдивых заявлений.

Дроля хмыкает и тут же хлестко парирует:

— Мне поставить на мужчину, который не побрезговал судиться за наследство женщины, в доведении до самоубийства которой его обвинили?

— А причины и то, что он абсолютно оправдан касательно этих обвинений, тебя не волнуют? — интересуюсь нарочито спокойно. А что еще остаётся? Скулить раненным зверем? Демонстрировать свою слабость? Разве моя готовность оправдаться по каждому из пунктов, уложив гордость под ее острые шпильки, не говорит сама за себя?

Видимо, нет, потому что дроля не хочет ничего слушать.

— Я видела твои смс этой женщине, и это ужасно!

— Да что ты, мать твою, знаешь?! Ты вообще в курсе, почему я их писал? — не в силах больше сдерживаться, повышаю голос.

— Мне все равно! Ты мог заблокировать, промолчать, но не…

— Значит, блядь, не мог! — обрываю, подскочив с кресла, сделав от которого несколько шагов, меня начинает нести. — Ты ни хрена не знаешь! Не знаешь, как она сталкерила, не давала проходу. Не знаешь, на каком нервяке я был из-за ее слежки, уродских подарков, звонков, угроз и преследований. И нет, я не оправдываюсь, не давлю на жалость, мне действительно не следовало писать такие сообщения, я жалею об этом, но я не доводил ее до самоубийства, у меня даже в мыслях такого не было! Я просто хотел спокойно жить, просто, блядь, жить! Это были тупо эмоции! А ее гребанное наследство мне вообще никуда не уперлось, я тогда уже сам прилично зарабатывал, но ее сынок подал на меня в суд, а потом, когда я прилетел, чтобы отказаться от всех притязаний, подал заявление на то, что я его якобы избил. Поскольку у него были какие-то серьезные подвязки в ментуре, меня задержали на целый месяц, и даже дядя Сэми ничего не смог с этим сделать, из-за чего бой за чемпионский титул сорвался. А я к нему шел все юношеские годы! Само собой, получить наследство стало делом принципа, чтобы оно не досталось этому козлу — вот и все! Вся история! Я никого не убивал, не грабил и не наебывал. Да, Минзер оказывала мне протекцию и да, не за спасибо. Хочешь, считай меня продажным шлюханом, неблагодарной тварью, гулящим мудаком или жестоким ублюдком! Пожалуйста! Я заслужил, потому что действительно был таким. Был! Я этого не скрываю. Но, черт возьми, как это вообще касается тебя?! Как, мать твою, касается?