Читать книгу 📗 Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ) - Оболенская Ника

— Остановите здесь, — произносит Чума. — Я на минутку.

Это сигнал.

Торможу и жду, когда он выберется наружу. Склоняется к моему окну и с кривой ухмылкой просит:

— Не угробь только ее… недавно из салона пригнал.

Вжимаю педаль в пол, и машина с визгом срывается вперед.

— Что происходит?! — вопит на заднем Лапина.

Я скидываю капюшон и поворачиваю голову к ней.

— Соскучилась, мразь? Щас покатаемся!

Спустя час я паркуюсь у отделения СК. Я знаю, что Кравцова выдернули из постели посреди ночи, поэтому его осатаневший взгляд встречаю прямо и твердо.

— Думаешь, это смешно, щенок? — рявкает он мне, послав нахуй этикет.

— Думаю, вы сейчас сдохнете от смеха, — спокойно парирую и протягиваю ему флешку.

Все время, пока капитан просматривает запись с регика, стою у окна.

Визги Лапиной режут слух. Поначалу сука возмущалась и угрожала папочкой, потом, когда я разогнал нас под двести и вышел на встречку, орала, как резаная свинья. А после уже каялась и просила ее отпустить.

— Я не знала, что так будет! Я просто хотела ее поставить на место! — разносится по кабинету визгливый голос Лапиной.

Не знала… Лживая сука!

У меня внутри ледяная пустота. И она все ширится, ширится, пока я палюсь на припаркованную тачку.

Удушил бы тварь собственными руками.

Кравцов выключает запись и щелкает зажигалкой. Слежу за его действиями, не спеша уходить.

— Манера вождения у тебя просто ужас, — буднично сообщает, делая затяжку.

В его взгляде впервые не обвиняющий пресс, а что-то человеческое.

Пожимаю плечами:

— Никто не жаловался. Вам достаточно?

— Ты понимаешь, что вот это, — следак подбородком указывает на экран ноута, — не примет ни один суд. Любой адвокат докажет, что признание было получено под давлением…

— Я знаю. — Упираюсь бедром в подоконник, следя за медленно раскачивающейся тачкой.

Снова перевожу взгляд на Кравцова:

— Сколько времени вам нужно, чтобы составить протокол задержания?

— Бессонов, да ты в край охуел! — Он зло тушит сигарету о пепельницу. — Два часа ночи, я по-твоему круглосуточно работаю?!

— Окей, мы подождем.

Я машу рукой и двигаю к выходу.

— Мы? — летит в спину.

— Ага. — Прокручиваю на пальце брелок от гелика. — Я тут подумал, чего зря ментов… э-э-э, в смысле, товарищей полицейских гонять.

Кравцов медленно переводит взгляд с меня за окно. Его седые брови взлетают вверх.

— Ты хочешь сказать, что…

— Подозреваемая доставлена к отделению в целости и сохранности. Мобила ее вот, кстати. — Кидаю ему Лапинский смартфон в стразиках.

— Поправь меня, Бессонов, если я чего не понял, — тихо и с расстановкой произносит Кравцов, и даже его усы топорщатся в явном неодобрении. — Ты похитил подозревае… тьфу ты! гражданку Лапину. Подверг ее жизнь опасности. И после этого насильно удерживаешь ее в автомобиле. Все так?

— С ваших слов звучит так себе, конечно, — хмыкаю. — Но, да.

— Машина чья?

— Друга.

— Еще и по сговору лиц. Ты совсем охуел?

— Ага, вы уже говорили.

72. Бес. Почему так больно?

— Саш, — окликает меня Леся, заглядывая в гараж, где я ковыряю остатки Дьявола. Или лучше сказать — останки.

— Ужинать идешь?

Мотаю головой:

— Позже.

Леська мнется рядом, не уходит. Со вздохом, присаживается рядом.

Мажу по ней взглядом и тут же отвожу.

Ну бля-я-я!

Не выношу эту гребанную жалость. За последние дни у меня на нее развилась стойкая аллергия.

— Норм, — бросаю и тянусь к вискарю.

Сестра опережает меня. Проворно сцапав бутылку, прячет ее за спиной.

— Вижу, как у тебя все «норм»!

— Дай сюда…

— Ты уже неделю тут киснешь!

Раздраженно смахиваю грязь с лица.

— Лесь, вот по-хорошему прошу тебя щас, оставь бухло и отвали.

— У тебя экзамены, вообще-то! — продолжает капать мне на мозг. — А ты в Москву вместо этого вчера сорвался.

— И че?

— И ничего! — дергает она рукой с зажатой в ней бутылкой. Вискарь выплескивается на ее шорты. — Ой!

— Вот тебе и «ой». Иди уже…

Забираю у нее старину Джонни и делаю большой глоток. Пойло, обжигая горло, льется в пустой желудок.

— Как она? — очень вовремя лезет с вопросом сестра.

Давлюсь, выкашливая легкие. Из глаз брызгают слезы.

— Ты у меня спрашиваешь? — выталкиваю сдавленно. — Из нас двоих ты не в блоке у нее.

— Мне как-то неудобно, — Леська мнет пальцы.

— Ну и не лезь тогда!

Кара.

Ее выписали на пятые сутки после случившегося. Я знаю, потому что все эти дни исправно таскался в приемный покой в надежде, что меня пустят к ней.

Чуда не случилось.

Моя девочка наглухо от меня закрылась.

Один раз я попытался пробраться той же схемой, что и Чума, но в коридоре меня ждал батя Кары… и нихуя там не пахло распростертыми объятиями и слезами умиления.

— Не знаю, что еще между вами произошло, — тихо процедил он, играя желваками. — Но моя дочь не хочет тебя видеть. Тебе лучше уйти…

Меня царапнуло тогда от его тона и этого «еще». Будто недостаточно того, что я помог найти настоящую преступницу.

Да уж. Преступницу. Это, конечно, громко сказано. Папаша Лапиной быстро подсуетился и нарисовал дочурке путевку в закрытую ребу. Вика сидит там безвылазно и ожидает решения суда.

Не нужно быть гением, чтобы понять — реальный приговор ей не светит. Но вот организовать ей каникулы в государственной психушке с добрыми и отзывчивыми санитарами — вполне реально.

И судя по настрою полковника — именно этого он и будет добиваться. И руку на пульсе будет держать еще о-о-очень долго.

Я торчал на парковке больницы, когда увидел Кару. Она спускалась по лестнице, крепко держа за руку отца.

Осунувшаяся, грустная, красивая. И такая бесконечно родная, что у меня в груди все сжималось тисками.

Я не помнил, как выбрался из тачки и побежал им наперерез.

— Кара!

На мой оклик она вздрогнула всем телом. Замерла, а потом медленно повернула ко мне голову.

Я будто на полной скорости влетел в бетонный отбойник.

— Кара… — выдохнул непослушными губами. — Прости меня. Я виноват…

— Холодно, пап, — оборвала она меня, мазнув мимо равнодушным взглядом. — Поехали домой.

И все.

Будто нас никогда не было.

— Саш, ты бы перестал пить, — тихо зовет Леська. — Это же не выход.

Внутри неконтролируемо вскипает раздражение и легко ломая барьеры выплескивается наружу.

— Если мне будет нужен твой совет — я спрошу. А сейчас, будь добра, свали отсюда нахрен!

Поджав губы, сестра оставляет меня наедине с грудой металлолома… и чертовыми мыслями.

Они назойливей мух. Роятся в гудящей башке, набитой воспоминаниями, как колючей стекловатой.

В груди болит так, что никакой вискарь не заглушит эту боль.

Только один человек способен мне помочь… и она больше не хочет меня знать.

Пару секунд я просто стою и смотрю на свое отражение в хроме выхлопа… а потом с силой пинаю байк. Он с грохотом летит в стену.

Блядь! Да что же так больно-то?!

Следом туда же отправляется бутылка, разлетаясь фейерверком осколков. Сивушный запах забивает ноздри.

А мне мало!

Я крушу все вокруг, пытаясь хоть так избавиться от разъедающих нутро злости и отчаяния.

Когда я наконец выдыхаюсь, гараж больше напоминает свалку.

Да и пох!

Сажусь прямо на пол, прижимаясь к стене, и трясущимися руками вставляю сигарету в губы.

Черт. Где зажигалка?

Оглядываю бедлам и вдруг начинаю истерично ржать. Не могу остановиться. Смех душит меня точно так же, как душили рыдания, когда умерла мама.

Грудь разрывает на части. Растираю ладонью, размазывая по ребрам этот невыносимый зуд.

Бесполезно.

Задираю голову вверх, закрываю горящее лицо ладонью.

Блядь. Ну почему любить так больно, мам?!

Мне больше не смешно. Опустошение наваливается всем весом, придавливая меня к бетонному полу.