Читать книгу 📗 Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Господи, и откуда только он узнал про то, что я беременна? — сокрушаюсь в миллиардный раз за эти недели, подозревая, что без ублюдка Сэми не обошлось, хотя зачем ему так усложнять ситуацию?

Втягиваю с шумом воздух и трясущимися руками пытаюсь выудить из сумочки ключ, благо, стою спиной к Монастырской, и она не видит, как меня колошматит. Ну, или мне казалось, что не видит, потому что буквально через минуту звучит настороженный вопрос:

— У вас все нормально вообще?

— А ты, я так понимаю, за этим приехала — разузнать, что да как? — огрызаюсь, озвучивая промелькнувшую вдруг догадку и, найдя наконец, проклятый ключ, поворачиваюсь к Монастырской, которая выглядит ошеломленной.

— Вообще-то я приехала мириться, подарок вот тебе привезла, — она достает из фирменного пакета крошечные в бежево-серой гамме пинетки от Бёрберри в их классическую клетку и все... я рассыпаюсь, глядя на эту маленькую прелесть, которую никогда не наденут пухленькие ножки.

— Лар, ты чего? Плохо? — вскрикивает Надя, удерживая мое пошатнувшееся тело.

Сунув пинетки мне в сумку, она начинает материться, забирает у меня ключ и заводит в дом, причитая. — Господи, совсем прозрачная стала, в чем душа держится?! Токсикоз что ли замучал? Сейчас, подожди...

Подруга усаживает меня в столовой, вскоре приносит воды, после которой становится чуть легче.

— Получше? — сверлит меня Надя обеспокоенным взглядом и, когда киваю, с облегчением выдыхает, но уже в следующее мгновение, как у нее всегда бывает при стрессе, взрывается. — Нет, а какого черта ты разгуливаешь одна без помощницы? Твой о чем думает? Шарахнешься вот так в обморок, а рядом никого нет и все! Что вообще происходит, почему ты не на сохранении, у тебя вес критический, я это невооруженным глазом вижу!

Она еще несколько минут заливается, пока я не прерываю ее своим мертвенно-спокойным:

— Потому что ребенка больше нет.

Как и ожидалось, после моего признания Монастырская приходит в шок и ненадолго замолкает, но потом с еще большей силой обрушивает на меня град вопросов. Взвесив все, понимаю, что кота в мешке не утаишь, да и перед Надей нет смысла скрывать свою проблему, поэтому рассказываю, как есть.

На сей раз это дается проще. Без слез и рвущего на части отчаяния. Сухо, по фактам, будто и не о себе вовсе. Когда заканчиваю, воцаряется гробовая тишина, Надя оглушено оседает на стул и смотрит так, словно меня уже уложили в гроб и позвали всех попрощаться. Собственно, это одна из причин, по которой я не хочу никому ничего рассказывать.

К счастью, Монастырская быстро берет себя в руки и включает бойца. Расспрашивает все от и до: какая стадия, какой прогноз, план лечения.

— У тебя хорошие врачи? Надо все связи поднять. Я пробью по своим каналам, спрошу у Анри, может, европейских подключим. Тебя должны курировать лучшие! — бравирует она, явно не зная, как справиться с тем простым фактом, что против этой чертовой болезни человечество пока бессильно.

— Не переживай, у меня хорошая команда, они провели мне органосохраняющую операцию. Я обратилась вовремя, спасибо беременности и моему бдительному гинекологу, так что пока все идет по плану, — заверяю ее, хотя видит бог, мне на себя едва хватает сил, но сейчас в душе поселяется какой-то штиль. Возможно, это и есть то самое принятие.

Надя кивает, а потом задрожав, начинает плакать. Честно, никогда ее такой не видела.

— Нет, ну что за блядство! — прорывает ее негодованием. — Всякие твари живут себе и в ус не дуют, а тебе вот эта напасть! Да ты мухи за всю жизнь не обидела, все только терпела. И вот дотерпелась, пожалуйста! А я говорила, шли всех на хуй!

Ее голос срывается, и она тут же качает головой, видимо, осознав, что ее понесло. Втягивает с шумом воздух, и подойдя ко мне, присаживается у моих ног на корточки, заглядывая в глаза.

— Прости дуру, Лорик! Тебе и без меня хватает, чтоб я тут еще верещала. Просто… не могу… это так несправедливо! — всхлипнув, восклицает она с горечью и сжимает мою ледяную руку в своих горячих ладонях. — Все, замолкаю. Все будет хорошо, обязательно будет! Ты у меня сильная, столько всего прошла и через это пройдешь, а я буду рядом, как и всегда. Не сдавайся только! И, черт тебя дери, не молчи. Лар, ну е-мое! На операции одна, после тоже одна! Будто сирота какая-то! Ну, что ты, блин, за человек?!

— А что мне, вас еще утешать? — отшучиваюсь сквозь слезы, тронутая ее поддержкой, понимая вдруг, как мне этого все-таки не хватало.

— Ну, говорю же, я — дура, что с меня взять?! Но ты… Ты — это вообще что-то уму непостижимое. Как можно, Лар, с таким в одиночку? Ну, страшно же. Больно, да просто, блин, физически тяжело, а ты… Почему ты бережешь всех вокруг, кроме себя? Ну, ладно дети. Ты вечно над ними трясешься. Но он… Взрослый мужик. Ему двадцать пять лет вот-вот стукнет! Он в достаточно осознанном возрасте, чтобы принимать свои собственные решения. Так почему ты не оставила ему выбор? Почему ты не позволила ему просто быть любящим тебя мужчиной? Что это за мазохизм или это эгоизм и твоя гипертрофированная после Долгова гордость? Как там? Лучше оставить самой, чем дождаться, пока бросят, да?

Надя прожигает меня горящим взглядом, а я опускаю свой затравленный, потому что в ее речи безусловно есть доля истины, но в этой истине любовь к моему мальчику занимает превалирующее место. Со стороны всегда легко говорить «дай ему выбор, пусть он сам решает», но как, когда я до сих пор, будто наяву слышу надтреснутый голос, обессиленно шепчущий «Я устал… Ты не представляешь, как я устал, дроля…». Как мне от этого отмахнуться? Как забыть?

Я не хочу стать его усталостью и бременем, однако, быть той, что причинила такую боль, тоже невыносимо.

Конечно, правильнее всего — быть честной, и я почти решаюсь, но войдя после отъезда Нади в интернет, вижу свежие фото Богдана в обнимку с миниатюрной, фигуристой блондинкой на какой-то премьере, и думаю, а не поздновато ли хватилась?

Выглядит мой мальчик вполне себе довольным, расслабленным и смотрит на девочку так... словно она…

Нет-нет-нет, хватит накручивать. Это просто пиар — роман и не более. Просто игра.

49. Лариса

Конечно же, я не смогла так просто успокоиться и начала мониторить все, что пропустила за эти недели.

Зачем? Если бы я знала. Наверное, Надя права: и я просто мазохистка.

Это было похоже на наваждение, в котором я вязла с каждым кликом все сильнее и сильнее, листая новость за новостью, фотографию за фотографией, жадно впитывая каждый кусочек жизни моего мальчика. Она у него била ключом: куча интервью различным изданиям, участие в разных шоу, рекламных кампаниях и даже съемки в клипе друга, о которых он рассказывал с искренней улыбкой на шоу Кэмела, в остальном часто вел себя дерзко, даже по-хамски.

Монтойе обещал нокаут в первом же раунде, журналистам, которые задавали тупые, бестактные вопросы, высказывал все, что думает о их провокациях, зарвавшихся и вовсе посылал по известному маршруту. Однако, это не было попыткой привлечь к себе еще больше внимания или четко продуманной имиджмейкерами игрой на камеру, хотя кто их знает, в любом случае Богдан оставался собой и делал, как чувствовал.

Что ж, он мог себе это позволить. У него действительно был прайм-тайм: его хотели везде и всюду, и готовы были закрыть глаза на многие выходки. Надо сказать, он не переходил границ, просто не позволял нарушить свои. Да, порой, эксцентрично, порой, грубо, но это нравилось публике и отлично продавалось, что, конечно, решало.

Вообще образ у него сложился крайне заманчивый: взрывной, справедливый, острый на язык, но в то же время максимально закрытый и загадочный. Само собой, многим хотелось эту загадку разгадать. Посыпалось куча статей и домыслов о его непростом детстве, сомнительной юности и, конечно, истории с Агриппиной. Вылезли какие-то непонятные люди в том числе папаша с желанием нажиться.