Читать книгу 📗 Предатели (СИ) - Субботина Айя

— У Марата не может быть своих детей, — продолжает сестра. — Уже много лет.

Киваю, хоть и не уверена, что она это видит.

Рэйн говорил тоже самое, и доктор тоже это подтвердил.

Но ведь Островский… всегда

— Только… Рэйн. — По лицу Светланы пробегает тень сожаления. Кажется, она совсем не ожидала узнать, что вся их с Яном афера ничего не стоит. Взглядом снова просит попить и продолжает: — Поэтому Марат так его… ненавидит. Только Рэйн наследник. Мать Рэйна это знала

— Агата знала, — пока опускаю вопрос «откуда». — Кто еще?

Светлана кривит губы, но у нее так изувечено лицо, что даже плакать она уже не может.

— Ян… и Лиза, — озвучиваю свою догадку, и она еле заметно кивает.

Ну конечно, они всегда все знали.

Всегда водили Островского на нос: обе жены, дети… и управляющая.

— У Бога очень своеобразное чувство справедливости, — иронично улыбаюсь я.

Марат так стремился всех вывести на чистую воду, так сходил с ума от подозрений, окружал себя бесконечными полчищами охраны, чтобы в итоге получить нож в спину от единственного человека, которому всегда доверял.

— Марату не понравились тесты на отцовство вашей дочери, — хрипит, продолжая, Светлана. — Он решил, что его водят занос. И что его всегда водили за нос. Не только ты. Если бы не Агата…

— … он бы всех вас вывел на чистую воду, — продолжаю за нее.

И тогда наследником бы остался только Рэйн.

На которого Марат и так собирался переписать все свое имущество.

При таком раскладе у Яна и Лизы, и их мамаш не было ни единого шанса получить даже дырку от бублика.

— Ян просто бросил меня ему, — Светлана судорожно втягивает из трубочки порцию кислорода. — Решил подстраховаться. Думал, что Островский меня… убьет, и больше никто и никогда не выдаст их «маленький семейный секрет».

— А ты собиралась выдать?

Даже не удивляюсь, когда Светлана еле заметно пожимает плечами, давясь болью. И вдогонку говорит, что просто хотела подстраховаться.

Я всегда знала, что с Яном что-то не так.

Догадывалась, даже когда он изо всех сил корчил благородного.

А ведь даже хочется мысленно поаплодировать: меня убрали, прикрываясь «благородным мотивом», прекрасно зная, в каком бешенстве будет Марат и в каком он будет состоянии.

Это смешно прозвучит, но в большом и «дружном» семействе, несмотря на отсутствие кровной связи, все они были одного сорта, все — как гниль с одной ветки.

Все, кроме моего Рыжего Дьявола.

— Я пойду, — встаю со стула, когда в палату уже в который раз заглядывает медсестра и нервно напоминает, что время посещения ограничено.

— Не оставляй меня здесь, — просит Светлана, и от страха и паники ее нижняя губа трясется, как у глубоко больной старушки.

Я — не такая как они с матерью.

Даже если я сейчас не пользуюсь подарком судьбы.

— Все будет хорошо, Света. Ты же моя сестра.

Вот только у меня ничего нет, кроме цепочки с золотым кулоном, которые, хоть и стоят прилично, все равно не окупят Светлане хорошую клинику и хорошего врача.

Я, пересилив стыд, набираю Рэйна.

И прежде чем успеваю открыть рот, он говорит:

— Я уже отправил человека в больницу, Красотка. — И, словно читая мои мысли, с улыбкой добавляет, — Она же твоя сестра. А ты, когда мы познакомились, не просто так сидела в церкви.

Я остаюсь в больнице еще на час: вскоре действительно приезжает мужчина с документами и договором на лечение в одной из лучших клиник города. И, хоть главврач всеми силами упирается, я все-таки забираю сестру.

Перевожу ее.

Звоню матери.

И когда она приезжает, со стороны наблюдаю, как женщина, которая ни разу не проронила по мне и слезы, рыдает над Светланой, словно ей уже вынесли приговор.

Мы с Рэйном похожи даже таких мелочах — мы оба не нужны людям, которые дали нам жизнь.

Глава 61: Рэйн

Когда я был голым, нищим голодранцем, единственное, что у меня было — мои фантазии и мечты. Иногда — они были моим единственным ужином. И тогда я отрывался на всю катушку: представлял себя сильным и крутым мужиком, который однажды посмотрит на «папашу» и скажет: «Я обещал превратить твою жизнь в ад, и я выполнил обещание».

Ну или какую-то похожую пафосную херню.

Тогда мне казалось, что ничего лучше этого и быть не может. Даже конфет и свежего горячего мяса хотелось не так сильно, как надрать зад человеку, которого я даже мысленно никогда не называл отцом.

Оказалось — может быть лучше.

Например, зайти в маленькую душную вонючую комнатушку, куда его, как бешенного пса, привели с руками за спиной и под конвоем.

Хромого, седого, уебищного старика с обвислой кожей.

Он постарел за эти четыре года, кажется, на целую вечность.

Но отчетливо и ясно я увидел это только сейчас, когда его не самым ласковым образом пнули на стул напротив меня.

Островский что-то рыкнул в ответ, но охранник и ухом не повел.

— Твоих рук дело? — Он нервно кусает губу, жует ее и выплевывает что-то себе под ноги.

— Понятия не имею, о чем ты, — пожимаю плечам, прекрасно зная, о чем он.

Деньги.

Он так часто подтирал ими задницу, что даже забавно теперь наблюдать, как эти бездушные бумажки с мертвыми президентами подотрут зад ним самим.

Деньги, которые эта тварь отмывала для маленьких серых кардиналов, торгующих тем, чем торговать нельзя.

Деньги, которые мои ребята нашли на целой куче его левых счетов.

Деньги, которые он должен был отмыть и вернуть себе положенный за «услуги» процент… внезапно осевшие всей массой на одном «новом» счете и застрявшие там в обход привычной накатанной схемы.

— У тебя ничего не получится, — шипит тварь, но мы оба знаем, что у меня уже все получилось.

Потому что ему — ключевому звену в цепочке, просто не позволили бы сидеть в клоповнике, скольких бы женщин он ни избил. Даже если бы поймали с трупом в зубах — все равно нашли бы повод отмазать, вытащить и сделать все, чтобы верный винтик вернулся на место, без которого схема не работала и бабло не отмывалось.

Но с тех пор, как все это начало выглядеть как попытка увести весь куш в одно рыло, тихим важным ребятам на другой конце этой пищевой цепочки, винтик перестал быть важен.

Винтик стал просто вышедшей из строя деталью.

Которую — я это тоже знаю — уже благополучно заменили.

Как только Островский выйдет отсюда…

— Помоги мне, — еле слышно. Переходит на скулеж, от которого появляется огромное желание забыть о том, что я уже и так отомстил, и врезать ему в зубы. — Ну, Рэйн, я же твой отец!

Мне даже злорадствовать не хочется.

Сколько раз мечтал о том, что когда-то он будет умолять меня? Проще посчитать дни, когда я не особо остро чувствовал это желание, но оно всегда было со мной.

А теперь…

Даже не знаю, что на самом деле чувствую. Ликование? Злорадство?

Скорее злость, которая становится все сильнее, пока эта тварь пытается корчить то, чего никогда не чувствовала и никогда не сможет почувствовать — раскаяние и покаяние.

Впрочем, Островский тоже не очень долго играет. Понимает, что давить меня этой наигранной хренью вообще не вариант — мы слишком хорошо друг друга знаем. На моем теле слишком много шрамов, оставленных по его приказу, а в его башке слишком глубоко торчат мои обещания превратить его жизнь в ад.

Рожа у Островского меняется буквально на глазах. На моей памяти даже проститутки, получив свое, не «переобувались» так быстро.

— Хочешь забрать себе эту тварь? — Островский подается вперед, как будто пытается раздавить грудью стол. — Забирай! Я просто отхожу в сторону, мне она не нужна.

— Анфиса — не вещь, Островский. И речь сейчас не о том, что ты можешь сделать чтобы выйти отсюда на свободу.

Он настораживается.

Официально, сюда он попал за избиение сестры Анфисы и, конечно, хоть его обиженные «серые» друзья не включились в игру, Островский до сих пор думает, что отделается просто испугом и большим скандалом.