Читать книгу 📗 Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Бычок летит прямо на пол. Смотрю, как Богдан размазывает его по мрамору своим дорогим кроссовком, и думаю, как бы не сорваться да не врезать по наглой, охамевшей роже.

Ну, свинство ведь запредельное! Ладно меня топчет, но полы то за что?

От столь идиотской мысли самой становится смешно, и жажда крови приобретает референсные значения, а разговор — опасное направление.

— Это я бы хотел знать, какого черта ты делала возле моего дома? Что тебе надо?

Вопрос на миллион. Миллион моих нервных клеток, что сейчас сгорали в лихорадочном огне, пока мозг изощрялся, выдумывая удобоваримое объяснение.

— Приехала отдать ключи, — начинаю неуверенно и закономерно терплю фиаско.

— Ой, не пизди! — скривившись, как от зубной боли, обрывает Богдан, но я не пасую. Спасибо матери и Долгову! Общение с ними закалило меня к разного рода хамству, беспардонности и грубости.

— И забрать договора, которые ты заключал на строительство виллы, — продолжаю, как ни в чем не бывало, осененная вдруг, ибо это действительно стоило сделать уже давно.

— А ну, да, точно, я же плачу за это дерьмо, — признавая убедительность моих аргументов, тоже вспоминает Богдан. Но «дерьмо», почему-то царапает мою гордость.

— Я покрою все затраты, пусть твой представитель приедет ко мне и…

— Пошла ты на хрен! Засунь эти бабки в свою тощую задницу.

— Раньше ты вроде не жаловался, — не могу не съязвить. Пусть я виновата и готова многое стерпеть, но это уже слишком. В конце концов, у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

— Раньше я был очарован, думал, ты не такая, какой кажешься. Оказалось, ты еще хуже. И теперь твое уродское нутро проявляется даже внешне.

Занавес. Я хмыкаю, закусывая губу, чтобы не дать волю слезам, разъедающим слизистую, будто кислотой.

— Все? Или ты еще недостаточно высказался, какая я мразь? — растягиваю онемевшие губы в фальшивой улыбке и смотрю с вызовом в холодные, пустые глаза. Богдан шумно дышит, явно сдерживая еще много всего, что у него кипит, на впалых щеках гневно ходят желваки.

Однако, в следующее мгновение, ничего не говоря, он разворачивается и идет к двери. Щелчок замка подобен выстрелу, а тихий вопрос — ядерной бомбе.

— У тебя хоть что-то вообще ко мне было?

Пожалуй, самое время поставить жирную точку, пожав плечами с безразличным «нет, ничего», но я не могу. Тону в совершенно больных, измученных глазах и из меня отчаянно, дико рвется абсолютно ненужное, безрассудное, задавленное всеми правдами — неправдами:

— Я любила тебя...

Богдан, прыснув, закатывает глаза и, не скрывая иронии, с наигранным весельем уточняет:

— Но?

И надо бы заткнуться, успокоиться, включить мозги, наконец, но как, если плотину уже прорвало?

— Нет больше никаких «но», — шепчу едва слышно сквозь соленый ком, не понимая, что вообще творю и что дальше будет. В голове крутятся варианты, какие-то надежды, но уже в следующую секунду их ломают об горькое:

— Зато у меня теперь есть.

Дверь с тихим щелчком закрывается, а я, застыв, сверлю невидящим взглядом одну точку, где только что стоял он. Крутящееся на повторе «зато у меня теперь есть» каленым железом выжигает меня изнутри, ибо что это, если ни однозначный ответ, который с каждым днем на протяжении девяти месяцев будет становиться все основательней и, который ничем уже не перечеркнешь? Уж точно не моими запоздалыми откровениями и чувствами.

Спрашивается, что это вообще было, зачем? Куда меня понесло?

Над этими предсмертными трепыханиями непонятных надежд я думаю весь следующий день, пока ко мне не приезжает Мамочка Доу, Надя и следом за ними представитель от Богдана. Он передает договора, план виллы, сметы и еще кучу документов на остров, я же смотрю на это все, и не чувствую ничего, будто в гроб забили последний гвоздь, и нет никакого смысла дергаться.

Надя пытается подбодрить, поддержать, но на меня опускается такое холодное спокойствие, что в пору разливать по бутылкам и продавать всем невротикам.

Чуть позже осыпающиеся с легкой руки Мамочки Доу волосы под жужжание машинки и вовсе действуют на меня смиряющим дзэном с четким осознанием, что ничего уже не будет, как прежде. И я тоже прежней не буду.

53. Богдан

Спустя 3 месяца

— Сыночек, ты чего без всего? Простудишься ведь, вечера уже холодные, — обнимая меня со спины, накидывает мама свою пуховую шаль мне на плечи.

Выдохнув в сторону дым, оборачиваюсь и ловлю ласковый взгляд, который через пару секунд ломается непроизвольным дерганьем щеки.

Мама стыдливо опускает голову, пытаясь скрыть тик, отчего все сжимается в груди и начинает поднывать ещё сильнее, чем прежде.

— У меня горячая кровь, — спешу разрядить атмосферу и, подмигнув, растягиваю губы в залихватской улыбочке, мол, видала, какой у тебя сынуля удалой.

Мама, хмыкнув, улыбается в ответ и, взъерошив мне волосы, с чувством целует в щеку.

— Мой красивый мальчик, — выдыхает она, обнимая ещё крепче. — Скучаю по тебе безумно.

Я тяжело сглатываю и кладу руку поверх ее, ибо тоже скучаю по ней такой — адекватной, как раньше, какой она с каждым разом становится все реже и не продолжительнее.

В моменты обострений, когда она превращается в совершенно другого человека, кажется, что лучше бы все это закончилось, и мы отмучались, но сейчас, ловя теплый, лучистый взгляд, полный нежности, понимаю, что хочу даже на крошечный миг иметь возможность обнять мою бедную, затюканную папашей маму и подарить ей хотя бы капельку радости в мраке ее несчастливой жизни, чего бы это ни стоило.

— Ты много куришь, — обойдя меня, садится она рядом на крыльцо и поправляет на мне шаль, укутывая посильнее.

— Брошу скоро, — делаю последнюю тягу и, затушив бычок, выпускаю кольца дыма в пахнущие уходящим летом сумерки.

Мама, ничуть не веря, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Приваливается только к моему боку и кладет голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидим, слушаем стрекотание цикад и сверчков. Звезды только-только начинают загораться на небе, оно сейчас такое «низкое», что кажется, руку протяни и одна из них точно упадет в ладонь. Маленький я иногда загадывал желания, ибо надеяться было не на кого и не на что, а хотелось. Став взрослее, стал верить только в свои собственные силы, теперь же, когда все сбылось, не верю никому и ничему, даже себе. Точнее — себе в особенности, ибо то, во что я превратил свою жизнь и себя за последние месяцы, никак не укладывается в голове.

Полнейшая потеря контроля над собой. Ну, а дальше, будто по накатанной в тартарары, когда единственное, чего хочется — это пулю в башку, чтобы не помнить, не чувствовать и не знать, какой заварил пиздец.

— Тебя что-то тревожит, Богдаш? Ты какой-то сам не свой, — нарушает мама нашу затянувшуюся тишину.

Хмыкаю. Более точного определения сложно подобрать. Я действительно «не свой», себе не принадлежу. Каждое слово, улыбка, взгляд — все до миллиметра просчитывается имиджмейкерами, стратегия поведения — пиар-командой, мой режим — диетологами, тренерами и спортивными врачами, карьера выстраивается под неустанным контролем дяди Сэми, а личная жизнь — последний оплот свободы, — и тот в ловушке, в которую я загнал себя сам, и хрен знает, что теперь с этим всем делать, кроме, как псевдо-задумчиво курить, тупо пялясь мимо звезд, словно мало той удавки на шее, что затянула на мне известность и надо окончательно лишить себя кислорода.

Пожалуй, в следующем интервью обязательно объявлю деструкцию своим хобби.

Так феерически проебаться — надо уметь… А ведь казалось, хуже, чем в первые дни после расставания быть уже не может.

Ну что ж, сюрприз, епта. Яростная агония с последующим отъебом от реальности любой сподручной шмалью, как оказалось, была панацей, настоящий мрак наступил именно сейчас, когда приходится расхлебывать все, что накуролесил в придачу к общему сплину, вышедшему на совершенно новый, запредельный в своей сути уровень. Я ведь ее все еще…