Читать книгу 📗 В Глубине (ЛП) - Хейзелвуд Эли

Я чувствую легкое оцепенение.

— Поэтому она «бросила» меня на тебя в доме тренера Симы?

— Может быть. А может, просто была пьяная.

Я киваю, понимая, что очень не хочу больше об этом говорить.

— Нам стоит закончить бритье. Ладно? — Я выдавливаю улыбку. — Давай я сделаю тебя глаже, чем соло на саксофоне.

Лукас бормочет что-то похожее на «Это должно прекратиться, Скарлетт», но перед тем как лечь обратно, он притягивает меня и целует.

Я целую его в ответ, и этот поцелуй не похож ни на один другой.

ГЛАВА 54

Для американских прыжков в воду это не лучший год. Хайден Боско, наша надежда на трехметровом трамплине, теряет надежду где-то на четвертом прыжке и уныло сползает на шестое место. Карисса и Натали даже не проходят в финал по синхронным прыжкам. Питер Брайант прямо в воздухе забывает, что такое «чистый вход» в воду, и только Акане, наша единственная медалистка, вырывает бронзу зубами. А потом иду я.

БАРБ: Может, ты и не на подиуме, но ты официально девятая лучшая прыгунья с вышки в мире. Разве это не круто?

Это не кажется «крутым», когда полдюжины спортивных журналистов, которые предпочли бы сейчас освещать НФЛ, спрашивают меня: «Скарлетт, что пошло не так?»

«Всё», — хочется мне закричать. Вместо этого я прокашливаюсь и говорю:

— Множество мелких ошибок, которые накопились.

Это правда. Никаких землетрясений, просто афтершоки. Я улыбаюсь и повторяю то, чему нас учил специалист по работе со СМИ:

— Я очень рада быть здесь.

Но это не так.

— Какая трата времени, — бормочет Акане, когда мы возвращаемся в номер.

— Я чертовски это ненавижу.

— Хочешь присоединиться к моему ритуалу «чувствуй себя дерьмом»?

— Что за ритуал?

Мы проводим час, просматривая подборки фейлов прыгунов-любителей, и когда Акане засыпает, я направляюсь наверх. Девять месяцев назад я не была уверена, что вообще когда-нибудь вернусь в профессиональный спорт. У меня нет причин так злиться на себя.

— Почему я в такой ярости? — спрашиваю я в ту же секунду, как Лукас открывает дверь, проскальзывая мимо него.

— Что у тебя со спиной?

— Что... а.

Наверное, он видит синяки под моей майкой.

— Ничего. Я накосячила с опорой, приложилась во время разминки.

— Какого черта, Скарлетт?

Он разворачивает меня, чтобы рассмотреть багровеющие края.

— Всё нормально. Это было на разминке, не так уж страшно...

— Это плохо.

— Это было с доски и... — Я резко оборачиваюсь, удивленная тревогой в его глазах. — Я должна быть счастлива, разве нет?

Мои щеки намокают, потому что мои чертовы глаза начали протекать. Я вытираю их ладонями.

— «Просто рада быть здесь». Это должен быть мой девиз.

Он скрещивает руки на груди. Долго, оценивающе смотрит на меня.

— Где еще тебе больно?

— Только здесь и на задней поверхности бедер, но...

— Снимай одежду и ложись на кровать. Лицом вниз.

— Я не...

— Скарлетт.

Я подчиняюсь и зажмуриваюсь. Когда он начинает втирать лосьон от синяков в мою кожу, слезы всё равно льются ручьем.

— Тебе не обязательно... у меня в номере тоже есть такой.

— Но ты им не воспользовалась. Потому что чувствовала, что не заслужила этого.

Я поворачиваю голову:

— Откуда ты...

— Я знаю тебя, Скарлетт. Давай. Вдох, выдох.

Мне требуется время, чтобы успокоиться.

— Раньше, когда я проигрывала, мне было грустно. Я не понимаю, откуда берется эта... эта ярость.

— Раньше ты была в режиме выживания. Ты просто хотела снова соревноваться.

Его руки теплые и нежные.

— Теперь ты знаешь, на что способна, и злишься, что не выступила соответствующе. Это хорошо — в разумных пределах.

Я утыкаюсь лицом в хлопок простыни.

— Почему ты говоришь об этом с такой радостью?

— Ты мне нравишься такой.

— Когда я становлюсь Смертью, разрушителем миров?

— Ага. Боевой.

Он запечатлевает поцелуй на моем загривке, задерживаясь, трется носом о мои пушковые волосы.

— Это здорово, Скарлетт. Возьми эту злость и используй её как топливо.

Он прав. Он всегда прав. К тому же, он выиграл медали во всех своих заплывах, но при этом возится со мной — неудачницей. Как он не теряет терпения?

«Он сам сказал тебе прийти», — напоминает мне внутренний голос. Он просил меня идти к нему, когда я разваливаюсь на части. И он так чертовски хорош в том, чтобы собирать меня заново, латать, как поношенную рубашку, возвращая мне прежнюю форму. Хотя мои «неудачные дни в офисе» вряд ли могут быть ему понятны.

— Тебе не странно? Когда другие проигрывают?

Он смеется.

— Ты думаешь, я никогда не проигрывал?

— Я знаю, что нет. Ты — это сорок пять золотых медалей в длинном плаще. Ты поступил в медфак. В интернете есть фанатские нарезки с тобой.

Он фыркает.

— Я пробовал тренировать спину и длинные дистанции баттерфляем и ни черта не прошел квалификацию. Мне пришлось ехать в США в колледж, потому что Каролинский институт меня не принял. Я пытался построить нейросеть, и её точность была ничтожной по сравнению с твоей. И, как ты знаешь, моя девушка, с которой мы были семь лет, бросила меня, потому что я «не умею веселиться».

Я пытаюсь обернуться, но он мне не дает.

— Мне с тобой весело, — протестую я.

— Это потому что ты похотливый маленький тролль. Что, кстати, именно то имя, под которым я пересохраню тебя в контактах.

Я смеюсь.

— Нет! В смысле, да, но еще — мне весело с тобой, даже когда мы не...

— Трахаемся?

— Потакаем нашим парафилическим наклонностям. Мне весело, когда мы просто проводим время вместе. Может, это не много значит от человека, у которого, по словам Диксона Иоаннидиса из девятого класса, индивидуальности меньше, чем у закваски для хлеба, но ты мне нравишься.

Мне внезапно становится жарко. Я сказала слишком много.

— И мне жаль, что Пен с тобой рассталась.

— А мне — ни капли, Скарлетт.

Становится еще жарче.

— Я не знала про плавание на спине. Или про институт. И твоя модель была не такой уж плохой.

Он перемещается ниже, к задней стороне моих бедер.

— А вот сейчас ты просто врешь.

— Да. Это был полный отстой.

Он заканчивает с тихим смешком и идет мыть руки. Когда он возвращается, я надеваю топ.

— Может, оно и к лучшему, — говорю я.

— Что именно?

— Этот твой баттерфляй. Этот стиль кажется кучей лишней работы.

Он убирает мои волосы назад и подхватывает меня на руки. Я отвечаю инстинктивно, обхватывая ногами его талию и крепко держась за шею, пока он выносит нас на балкон. Солнце только что село, воздух прохладный, но он укутывает меня одеялом, пока мы смотрим на красивый горизонт. Это похоже на сказку.

— Разве от баттерфляя не хочется просто начать болтать ногами, как в кроле? — лениво спрашиваю я.

— Это запрещено правилами.

— Тебя бы арестовали?

— Казнили бы.

— Сурово. — Я зарываюсь в него поглубже. — А какой твой любимый стиль?

— Вольный.

На тыльной стороне его ладони остались следы «моделей», которые я рисовала каждое утро, мягкие поцелуи и приглушенное «тролль», прошептанное в мои волосы перед тем, как мы расходились по бассейнам. Он выводит узоры на моей руке, а я трусь носом о его шею.

— В вольном стиле нельзя накосячить. Ты можешь добраться до финиша как угодно.

— Серьезно? А как насчет гребли руками по-собачьи?

— Сойдет.

— А если я поплыву «дворниками»?

— Займет время, но да.

— А если я вдруг перейду на спину?

— Без проблем.

— Я просто подожду, пока течение меня дотащит.

— Тоже вариант.

— А по-собачьи?

— Конечно.

— А можно голой?

— Мне бы понравилось.

Я улыбаюсь ему в шею.

— Вот видишь? У меня просто получается.

— Что?

— Веселиться. С тобой.

Его руки сжимаются вокруг меня чуть крепче — всего на секунду.