Читать книгу 📗 Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина

Прости меня! Ради бога прости! — шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:

— Дура! Чертова идиотка!

— Прости, — всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слезы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.

Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!

Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, еще не остывшему, горячущему песку.

— Богдан, не уходи! — ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.

— Отпусти, — рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:

— Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?

В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.

Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.

— Прости меня, я хотела, как лучше…

— Как лучше? — разворачивается он резко, отчего пошатнувшись, не могу скрыть боль в обожженных ступнях, вызывая у него непонимание, а после обреченный смешок. — Боже, что ты творишь?

Не успеваю ответить, как он подхватывает меня, ставя себе на кроссовки и наши лица застывают в паре сантиметров друг от друга. Нерешительно заключаю острые скулы в ладони и, задрожав, захожусь снова в слезах, аккуратно стирая соленые дорожки с колючих щек.

— Прости… я…

— Что ты? Ты хоть понимаешь, как я себя теперь чувствую, кем?

Судорожно дрожу, не в силах слышать его раздавленный голос.

— Как мне теперь жить, зная, что, пока моя любимая женщина боролась за жизнь, я… — он с шумом втягивает воздух и запрокидывает голову, уворачиваясь от моих касаний. — Зачем ты это сделала? Хотела убедиться, что я такой же мудила, как и твой муженек, и однажды все-таки оступлюсь? Да?

— Нет. Ты самый лучший, единственный, самый нужный… моя мечта, мое все…

— Господи-боже, что ты несешь? — закатывая глаза, морщится он, и я понимаю, как это пафосно звучит, но не могу иначе.

— То, что чувствую, — отзываюсь одними губами.

— Тогда почему? Почему, черт тебя дери, ты не сказала мне правду? — встряхивает он меня словно куклу. Всхлипываю, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но горло сводит.

— Потому что люблю тебя! — раздирая его насилу, признаюсь, отчаянно глядя в покрасневшие, горечавковые глаза. — Всегда любила. С самого начала, с того момента, как ты появился и заставил меня поставить под вопрос все, во что я когда-либо верила. Потому что хотела, чтобы ты был счастлив, хотела, чтобы у тебя была яркая, свободная жизнь, которую ты заслуживаешь, даже если, чтобы устроить это, мне придется сдохнуть в одиночестве…

— Дура! Только посмей! — сверля меня яростным взглядом, рычит он и ставит на газон, до которого я даже не заметила, как мы дошли.

— Я просто не хотела обрекать нас на роли жертвы и спасателя, — запрокинув голову, ловлю его взгляд. — Не хотела, чтобы ты проснулся однажды и понял, что устал тащить эту лямку и не знаешь, как из нее выпутаться.

— А мысль — спросить меня и оставить выбор за мной в твою чокнутую голову не приходила?

— Как будто он у тебя остался бы. Я же знаю, ты не смог бы уйти, тащил бы до последнего…

— Да! — повышает он голос, заставляя меня съежиться. — Тащил бы, потому что я жить без тебя не могу, идиотка ты чертова! Когда же ты, наконец, уже это поймешь?

— Прости меня, прости, — цепляясь за него похолодевшими пальцами, как за спасательный круг, шепчу исступленно. — Я все исправлю, любимый, клянусь! Я исправлю!

— Что ты исправишь, дроля? — накрывая мои руки своими, прожигает он меня отражением огня в глазах, рвущимся из недр Земли и из наших самых потаенных глубин. — Мне твое «прости» на хрена теперь? Что мне с ним делать, зная, что я творил, пока ты загибалась?

— Не надо ничего делать, просто забери меня там, где оставил. Забери, — срываюсь в пропасть надрывного плача, не в состоянии больше казаться сильной. — Я не могу без тебя, я больше не выдерживаю...

Уткнувшись в его крепкую грудь, выплескиваю все, что наболело, пока горячие руки не опускаются на мои плечи, притягивая в самые надежные, родные, крепкие объятия, без которых я сходила с ума ночами.

— Ты и не должна была ничего выдерживать без меня, — с усталой горечью шепчет Богдан. — Прости за все! Я должен был быть рядом.

— Не надо, — мотаю головой, не в силах слушать его покаяние. Приподнявшись на носочки, целую упрямый подбородок в ямочку, а после касаюсь губ. Солёных и горьких, как наше вероятное будущее.

Последовавший следом исступленный, дикий поцелуй не был прекрасным, не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить причинившего боль мужчину в прекрасного принца, снимая действие проклятия, но он был необходимым. Как бинт кровавой ране, как оставленное самоубийцей последнее письмо, как единственное, что имеет значение.

В это мгновение все меркло: вся наша боль, злость, обиды, его ребенок от другой женщины и то, что он, по сути, теперь чужой мужчина, неизбежное осуждение общественности.

Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.

63. Богдан

— Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, — шепчет она с улыбкой сквозь слезы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.

Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: «Опомнись, придурок, ей еще с тобой до кучи возиться не хватало!». Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это все еще пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…

Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.

Вспоминая всю ту грязь, что я притащил в свою жизнь и которую обрушил на свою дролю, хочется вскрыться и в то же время прибить ее к чертям собачьим. За ее самотреченное «люблю», которое я так ждал, за ее гребанную жертвенность и привычку тащить все самой, словно я какой-то сосунок, которого надо оберегать.

Меня раздирает на части гнев и в то же время, иррациональная радость, что внутренний голос не подвел. И все я правильно про нее понял. Моя она, такая, какую полюбил.

Неуверенная в себе, но стойкая. Робкая, но сильная. Отменно держащая маску неприступной стервы, но жертвенная. Сложная, безумно сложная, но, если, ободравшись о все шипы, разобраться — нежная-нежная, умеющая любить так, что… хочется ее придушить, а потом обнять и покрыть поцелуями каждый миллиметр ее кожи, повторяя раз за разом, как сильно я нуждаюсь в ней, как она мне необходима. Настолько, что без нее я просто-напросто превращаюсь в придурка без башки и творю дичь. Всегда творил, если что-то выходило из-под контроля. Только она своим спокойствием, своей взвешенностью приземляла меня, заставляя думать о последствиях прежде, чем бросаться в омут с головой. Рядом с ней я становился лучшей версией себя, пытаясь соответствовать.