Читать книгу 📗 "Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия"

Я на балконе, купаюсь в мягком сиянии и смотрю на угол, который превратила в маленький сад. Маргаритки. Жимолость. Пионы. Лаванда. Я вырастила их все сама, заботливо ухаживая за их крошечными корешками и лепестками, бормоча слова любви.

— Ты такая красивая, — воркую маленькой маргаритке, застенчиво распускающей свои лепестки по шрамам на моих руках. — Я так горжусь тобой.

Легкий ветерок уговаривает меня плотнее закутаться в одеяло. Несмотря на то, что я в шерстяной пижаме, холод Средиземноморья не растаял.

Мы с Кенаном в Торонто уже четыре месяца, и я до сих пор не привыкла к холоду. Это совсем не похоже на Берлин, но в обоих местах одинаково тихо субботним утром: иногда это нарушается слабым гулом пролетающего самолета. Нам с Кенаном потребовалось два года, чтобы не сходить с ума от страха в такие моменты. И иногда мы все еще забываем, травма возвращается к нам в виде трясущихся рук и глаз, полных паники.

— Вот ты где, — говорит Кенан, шаркая ногами на улице с двумя кружками дымящегося чая zhoorat.

Я смотрю на него, улыбаясь.

Он стал более устойчивым к холоду и одет только в простые пижамные штаны и белую футболку. Его волосы растрепались после сна, а в глазах все еще видны следы сна. Потребовалось время и много тяжелой работы, но теперь мы оба в здоровом весе. Я смотрю на его бицепсы, чувствуя, как мои щеки нагреваются, когда он протягивает мне мою кружку.

— Спасибо, — шепчу я, не желая нарушать покой.

Он садится рядом со мной. Я поправляю одеяло так, чтобы оно обернулось вокруг нас обоих, и кладу голову ему на плечо.

— Ты рано проснулась, — тихо говорит он. — Плохой сон?

Бывают моменты, когда кошмары просачиваются сквозь наш сон, как яд белладонны. Они пугают Кенана, он хватает ртом воздух, пот бежит по его лбу. Они наполняют его голову паранойей, убеждая его, что Лама и Юсуф заперты в Хомсе или тонут в Средиземном море. Только когда он звонит своему дяде в Германию, чтобы поговорить с ними, он успокаивается. Только когда я прижимаю его к себе и играю с его волосами, шепча «что-то хорошее», он расслабляется и, наконец, снова засыпает у меня на груди.

И хотя Хауф исчез из моей жизни, как лихорадочный сон, кошмары возобновились с того места, на котором он остановился. Их яд парализует меня, и я заперта в своем сознании, крича. Иногда Кенану требуется некоторое время, чтобы разбудить меня, убедить, что я действительно здесь, но его руки всегда рядом, чтобы удержать меня — вернуть меня обратно.

Кенан переплетает свои пальцы с моими и целует меня в висок.

— Мы обещали, что поговорим друг с другом, Сита.

Я поворачиваюсь к нему, глаза смягчаются. Так и было. И когда мы не знаем, как найти слова, у нас есть другие, которые нам помогут. Тихая комната с сочувствующей женщиной, смотрящей на нас поверх своих круглых очков. Она добродушно улыбается, и то, как мерцают ее глаза, напоминает мне Нур. Когда разговор становится трудным, все, что мне нужно сделать, чтобы облегчить тяжесть, — это вспомнить, как она говорила «ther-a-pee».

Как только мы с Кенаном поселились в Берлине у его тети и дяди, шок от того, что мы пережили, постепенно превратился в боль, о которой с каждым днем становилось все труднее говорить. Лейла, мама и бабушка похоронены в Хомсе. На какое-то время я забывала, как дышать, страдая от жизни Хамзы в Сирии.

Я рассеянно касаюсь шрама на шее. Хотя тот, что на затылке, прикрыт волосами, этот нелегко игнорировать. Он похож на чокер, и когда мои мысли становятся мрачными, я почти чувствую, как он стягивает мое горло. Кенан смотрит на него, и в его глазах появляется понимание.

Он ставит кружку, прежде чем опустить голову, чтобы поцеловать шрам. Я обнимаю его за плечи, прижимая к себе.

— Есть планы на сегодня? — бормочу я.

Он отстраняется, щеки розовеют.

— Я встречаюсь с Тариком, чтобы убедиться, что все в порядке с поступлением в университет.

— Из всех вариантов будущего, которые я себе представляла, жизнь и учеба в университете в Торонто не были одним из них.

Он ухмыляется.

— Неплохой поворот сюжета.

Все это стало возможным благодаря одному из друзей Хамзы. Незадолго до начала революции один из его близких школьных друзей переехал в Канаду, чтобы изучать медицину. Теперь гражданин Канады, он предложил спонсировать наш переезд в Торонто. Помочь нам продолжить образование, найти работу и жить хорошей, безопасной жизнью. Мы познакомились после того, как я восстановила свой аккаунт на Facebook в Берлине, где дальние родственники и друзья оказали всевозможную помощь.

Когда Тарик связался со мной, мы с Кенаном сели и изучили его со всех сторон. Мы знаем английский лучше, чем немецкий. Что касается анимации, в Канаде больше возможностей, и я сразу же влюбилась в фармацевтическую программу университета. Юсуф и Лама хорошо адаптировались к своим немецким школам и жизни, их тетя и дядя вмешивались, как будто они были их собственными детьми. Уедем только мы с Кенаном. Пока. Мы слишком молоды, чтобы заботиться о двух детях. И я знаю, что Кенану разбивает сердце каждый день, когда он находится вдали от них. Но статус беженца ограничивает наши возможности, и я также знаю, что наша ситуация намного лучше, чем у многих других сирийских семей, потому что у нас есть тетя и дядя Кенана. Семьи, у которых нет родственников, живущих в диаспоре, обычно разлучены, разбросаны по нескольким странам в зависимости от того, какая из них их принимает.

Кенан не поменял экран блокировки своего телефона с Ламы и Юсуфа, хотя на заднем плане он и я. Он звонит им каждый день и планирует, как он сможет полететь в Германию, чтобы увидеть их.

— Не могу поверить, что через неделю начнется университет, — качаю головой. — Не могу поверить, что мы сидим здесь и пьем zhoorat три года спустя.

— Не могу поверить, что ты со мной, — он целует обручальное кольцо на моем пальце, затем целует один шрам, прорезанный на моем запястье. — Как я мог заполучить кого-то настолько не моего уровня?

Я усмехаюсь.

— Ты соблазнил меня всеми своими фактами о студии Ghibli.

Он ухмыляется.

— Миядзаки не использует сценарии в своих фильмах. Он придумывает диалоги по ходу дела.

Я веду себя смущенно, обмахиваясь веером.

— О Боже!

Он смеется, и мы допиваем чай. Как только солнечный свет поглотил небо, мы возвращаемся в дом.

Это небольшая однокомнатная квартира, но это дом. Несколько коробок все еще загромождают пол. Тарик и его друзья обставили квартиру для нас, и мне пришлось спрятаться в ванной, чтобы рыдать от благодарности целых десять минут, прежде чем я смогла с кем-то встретиться.

На обеденном столе разложены альбомы Кенана, все заполненные рисунками наших историй. Рядом с ними стоит полупустая сковорода для кнафе. Портрет, нарисованный им углем у Бранденбургских ворот, заключен в деревянную рамку и висит над диваном в гостиной. Стены — это холст для нашего воображения, и мы разбавили белый цвет разными оттенками синего. На одной стене находится продолжающаяся работа Кенана над картой Сирии, а на другой я выгравировала стихотворение Низара Каббани, потому что, как оказалось, моя каллиграфия лучше его. Это тот, который я видела на протесте в честь годовщины революции.

«Каждый лимон принесет потомство, и лимоны никогда не вымрут».

Мы ставим кружки в раковину, обсуждая различные элементы повествования, использованные в «Принцессе Мононоке». Я открываю шкаф, чтобы достать тарелку для завтрака. Каждый шкаф до краев забит пакетами с рисом, фрике, консервированным хумусом и кашком. Доедаю всю тарелку, не оставляя ни крошки, прежде чем выбросить обертку в мусорное ведро.

Кенан достает курицу из морозилки, чтобы она разморозилась, и я ловлю себя на том, что удивляюсь тому, что у нас целая курица.

А у Хамзы — нет.

Ежедневно я просматриваю страницы Facebook и Twitter, на которых регулярно публикуются обновления об освобожденных заключенных в сирийских исправительных учреждениях, а также те, на которых есть информация о заключенных, которые все еще находятся там. Я ищу имя Хамзы, пока мои глаза не косятся, но он так и не появляется. И в душе я молюсь, чтобы он стал мучеником. Молюсь, чтобы он был с Лейлой на небесах, вдали от этого жестокого мира.