Читать книгу 📗 "Грешник - Симоне Сьерра"

Она мотает головой напротив моей груди и плачет еще сильнее, сжимая в руках мою футболку так сильно, что ткань сминается в ее ладонях, как будто она боится, что я попытаюсь ее отпустить.

Глупышка Зенни. Как будто я когда-нибудь ее отпущу.

Я буду обнимать ее так долго, как она мне позволит. Я буду обнимать ее всю оставшуюся жизнь.

– Я больше не знаю, что должна делать, – со слезами на глазах говорит она мне в грудь. – Я не знаю, чего хочу я и чего хочет Бог, и хотим ли мы одного и того же.

Я молчу, поскольку определенно не считаю себя авторитетом в том, что должна делать Зенни, когда дело доходит до принятия обетов. Поэтому я просто обнимаю ее, покачиваю и целую в макушку. Я глажу ее по руке и тихо немелодично напеваю себе под нос.

Медленно, настолько медленно, что я сначала даже не замечаю этого, ее рыдания превращаются в приглушенные слезы, а затем в сдавленные всхлипывания, пока она не оседает в моих руках, обессиленная и тихая.

Постепенно я начинаю осознавать, что ее тело прижимается к моему. Тонкий изгиб ее талии под моей рукой. Щекотание ее локонов у моего горла. Ее упругая попка у меня на коленях, ее колени, сжимающие мое бедро.

Меня охватывает сильное возбуждение, нежеланное, но все равно неудержимое. Я слегка смещаюсь, стараясь, чтобы она не заметила моего твердеющего члена.

– Сколько у тебя времени? – спрашиваю я, задаваясь вопросом, не следует ли мне скрыться, пока кто-нибудь не застал их новую послушницу в объятиях мужчины, ни много ни мало в свадебном платье для Иисуса.

Я чувствую, как она поворачивает голову, чтобы взглянуть на часы.

– Полчаса. Они молятся о принятии меня в орден, и потом начнется обряд.

Я провожу пальцем по бисеру, которым обшито ее свадебное платье. Оно уже несколько лет как вышло из моды, и мне кажется, что его купили из вторых рук. Или, может быть, пожертвовали. Тем не менее Зенни все равно выглядит сногсшибательно, подобно видению из моих безрассудных, спонтанных снов. Ее платье похоже на платье Белль из «Красавицы и чудовища»: плечи задрапированы шелковыми лентами, корсет создает облегающий силуэт из шелка спускаясь от ее маленькой, нежной груди и подчеркивая стройную талию и плавные изгибы бедер, а дальше оно переходит в некое пышное безумие, которое делает образ поистине завораживающим. Я провожу рукой по многослойному шелковому подолу, закрываю глаза и представляю – всего на минуту, – что она на самом деле моя невеста, что это наша свадьба, что она в моих объятиях, потому что хочет этого, а не потому, что я был доступной грудью, в которую можно выплакаться.

Я представляю, что могу поцеловать ее. Представляю, что могу любить ее.

Она ослабила хватку на моей футболке, и теперь рассеяно водит пальцем по моей груди, поднимаясь за воротник футболки к обнаженной коже шеи.

– Ты побрился, – бормочет она.

– На похороны, – объясняю я. В то утро я, словно наяву, представил, как мама причитает по поводу того, каким неряхой я выгляжу, поэтому я наконец побрился, а когда закончил, едва узнал мужчину в зеркале. За неделю, проведенную в больнице, мои щеки впали, а под глазами залегли темные круги печали. (Хотя мои волосы не пострадали. По крайней мере, хоть этого удалось избежать.)

Зенни прочищает горло и поднимает на меня взгляд.

– Почему ты здесь, Шон? – шепчет она. – Почему сегодня?

– Я пришел, чтобы все исправить, – честно признаюсь я. – Я облажался. И не хотел, чтобы ты несла это с собой к алтарю.

На ее длинных ресницах все еще блестят слезы, и они искрятся, когда она моргает.

– Ты облажался, – осторожно повторяет она. – Поэтому пришел сюда. Сегодня. Прямо перед тем, как я принесу свои обеты.

– Я не хочу, чтобы твой сегодняшний день был запятнан гневом или горечью. – Я заправляю локон ей за ухо и наблюдаю, как он упрямо отскакивает обратно. – Это то, чего ты хотела. Это то, ради чего ты так усердно трудилась. Ты заслуживаешь, чтобы все было именно так, как ты мечтала.

– И тебе не приходило в голову, что при твоем появлении здесь все опять сведется к тебе? Что это вызовет у меня плохие эмоции? Что от твоего появления может стать только хуже?

– Ох, черт. – Я об этом не подумал. Проклятье!

Я опускаю голову и ослабляю объятия вокруг Зенни, собираясь отпустить ее. Я всего лишь хотел все исправить, взять страницу из всех книг о пиратах и других героях в саге об Уэйкфилде и сделать широкий жест, но цель этого жеста в том, чтобы поддержать ее, а не вернуть обратно. Показать ей, что она и запланированная ею жизнь значили гораздо больше, чем то, к чему все еще стремилось мое слабохарактерное глупое сердце.

И я снова все испортил.

Зенни отодвигается, и я уверен, что она сейчас слезет с моих колен, чтобы быть подальше от меня, но, когда понимаю, что она не собирается слезать, а просто садится поудобнее, по моим венам разливаются горячее облегчение и легкое замешательство. Зенни садится лицом ко мне, сжимая коленями мои бедра, ее платье вздымается вокруг нас белыми шелковыми волнами.

– Шон, – тихо произносит она, обхватывая ладонями мое лицо. – Я рада, что ты здесь.

– Но…

Она прижимает кончики пальцев к моим губам.

– Я знаю, что я сказала. Это правда. И я все равно рада, что ты здесь.

Еще месяц назад я бы этого не понял, как что-то может иметь «и». Как что-то может вызывать благоговейный трепет, но все равно быть хорошим, как что-то может быть несовершенным, но все равно заслуживать любви.

Теперь я начинаю понимать.

– Я плакала, потому что скучала по тебе, – говорит она. – Я плакала, потому что люблю тебя.

Мое сердце сейчас бешено колотится в груди, бьется в своей тюрьме и душит меня.

– Зенни.

Это все, что я могу произнести. Все, что у меня есть.

– Ты был прав, – говорит она, отводя от меня взгляд. – С самого начала я хотела этого по совершенно неправильным причинам. Я собиралась сделать это по абсолютно ошибочным соображениям. Дело было уже не в Боге, а в том, чтобы что-то доказать людям, которые сомневались во мне. Всем, кто думал, что мое пострижение в монахини было нелепым или нерациональным, всем, кто считал меня недостаточно сильной, чтобы отказаться от денег и секса.

– О, – произношу я снова. Мой тон говорит сам за себя, этот единственный звук наполнен глупой надеждой, которую я никогда не осмеливался испытывать.

– Ах, Шон, – произносит Зенни, и в ее голосе звучит что-то похожее на жалость.

Мое сердце замирает.

– Я по-прежнему считаю, что должна это сделать, – шепчет она. – Просто… теперь уже по правильным причинам.

– О. – Опять это слово, как будто других я не знаю.

– Но именно ты показал мне эту ошибку, – говорит Зенни мягко и (смею ли я мечтать?) печально. С тоской. – Я всегда буду благодарна тебе не только за то, что ты научил меня любви, но и за то, что указал мне правильное направление. Ты прав, я бы всю жизнь потом сожалела, что пошла к алтарю и дала обеты с совершенно неправильными намерениями.

Я полагаю, что это ничуть не хуже того, что я изначально планировал и чего боялся, но почему-то мне кажется, что все-таки хуже. Я пытаюсь восстановить контроль над своим сердцем, но тщетно. Эта пустота в моей груди в очередной раз поглощает его.

– Я рад. Я хочу, чтобы у тебя была такая жизнь, какую ты хочешь, чтобы все твои решения были твоими. Всегда.

– А ты? – спрашивает она, и между ее бровями появляется небольшая складочка. – Какой жизни хочешь ты? Ты собираешься быть…

Она не может закончить, да мне это и не нужно. Она хочет быть уверенной, что со мной все будет в порядке без нее, а я не могу ей дать однозначного ответа. Ничего хорошего со мной не будет. Но за последний месяц, думаю, я понял, что мое благополучие – не самая важная вещь в мире.

– Мы с Богом сейчас общаемся, – сообщаю я, надеясь отвлечь Зенни от ее вопроса. – И за это я должен поблагодарить тебя. Ты сказала, что верить – значит отдавать свое сердце и чувствовать, что понимание придет позже. И в какой-то момент я понял, что, сам того не зная, уже отдал свое сердце тебе, Зенни. Не так уж трудно было сделать это во второй раз с Богом.