Читать книгу 📗 За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия

Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?

Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.

Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине — вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.

— Ненавижу!

Этот крик вырвался из самой глубины души, из того самого места, где когда-то жила вера, надежда и та самая, дурацкая, детская любовь. Он разорвал ледяную пелену молчания, сотряс стены старой избушки.

— НЕНАВИЖУ!

Каждого. Каждого, кто прикоснулся к моей жизни и оставил на ней грязный, липкий след. Отца, который превратил меня в разменную монету. И его... Дана. Человека, который подарил мне небо, а потом вырвал его с корнями, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

Шатаясь, не видя ничего сквозь пелену слёз, я подошла к дальней стене, к тому самому растрескавшемуся бревну. Пальцы, дрожащие и непослушные, нашли знакомую щель. Я с силой дёрнула, и кусок гнилой древесины подался, открыв тайник. Наш с мамой. Тайник, о котором не знал никто.

Там лежал он. Старый, тяжёлый «Маузер С-96», завёрнутый в промасленную тряпку. Мама называла его «наш страж». Показывала мне, как его чистить, как заряжать. Говорила, что в жизни бывает всякое, и женщина должна уметь постоять за себя. Я смеялась тогда. Сейчас — нет.

Я вытащила его. Холод металла обжёг ладонь. Рядом лежала коробка с патронами, тускло поблёскивавшая в полумраке. Я, рыдая, размазывая слёзы по грязным щекам, на ощупь, по памяти, вставила обойму. Глухой, металлический щелчок.

Я вышла на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, слепя, обжигая кожу. Но я не чувствовала холода. Внутри горел ад.

Я подняла тяжёлый пистолет. Перед глазами, как призраки, вставали они.

ОТЕЦ. Стоит в своём кабинете, с холодными, пустыми глазами, протягивая мне ручку для подписи.

— За маму! — завыла я, и палец спустил курок.

Глухой хлопок, странно тихий в завывании ветра. Призрак отца разлетелся на тысячи снежинок.

ДАН. Стоит передо мной, с той своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Смотрит так, будто я — всё, что у него есть.

— За меня! — крикнула я, и снова выстрел. — За то, что ушёл! За то, что бросил нас!

Его образ дрогнул и растаял в белой пелене, оставив после лишь горький привкус предательства и боли.

Я стреляла снова и снова. В Сидорчкуа. В адвоката. В каждого призрака, каждого демона, что терзал мою душу. Каждый выстрел был попыткой выжечь эту боль, выпустить наружу ту ярость, что разрывала меня изнутри.

Патроны кончились. Затвор встал на затворную задержку. Внезапно наступившая тишина оглушила. Снег падал на раскалённый ствол, шипя и испаряясь.

Всё. Пусто.

Ни облегчения. Ни торжества. Только всепоглощающая, давящая пустота. Ярость исчезла, она методично вылетела по кускам с каждой пулей, а боль... Боль осталась. Она была теперь тихой, глухой, вросшей в самое нутро.

Ноги подкосились. Я рухнула в снег, глубокий и холодный, как моё отчаяние. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев. Я лежала на спине, и снежинки падали на моё лицо, смешиваясь с горячими, бесполезными слезами. Они текли ручьями, беззвучные, горькие. Рыдания сдавили горло, волнами сотрясая всё тело, отдавая болезненными спазмами внизу живота.

Я проиграла. Не им. Себе. Той, что когда-то верила в сказки. Той, что была способна любить. Я стреляла в призраков, а убивала последние остатки себя. Теперь во мне не осталось ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только снег, холод и всепоглощающая, бесконечная усталость.

Нет больше девочки, так верившей в сказку. Теперь есть холодная сука, которая порвёт любого, кто встанет на её пути.

— Не бойся, маленький, — я медленно встала, смахивая слёзы, улыбаясь, вглядываясь в пустоту ночи. — Мама никому не даст тебя в обиду! Мы уничтожим их всех. До единого!

Глава 59

Рассвет

Уставилась на… Господи, что это такое? Я листала пожелтевшие страницы, вглядываясь в строчки. Ничего. Пустота. Полная абракадабра. Страницы были испещрены столбцами цифр, дат, фамилий, которые ничего мне не говорили. «Воронов», «Клыков», «Шершень». Между ними — странные значки, похожие на шифр: треугольники, перечёркнутые круги, стрелки.

Сердце, уже онемевшее, снова заныло от разочарования. Я ждала ответов. Ждала понять её, маму, её боль, её тайны. Что случилось тогда? Какая кошка пробежала между моим отцом и Соболевым? При чём здесь мама? А получила... какой-то шифрованный отчёт.

«Почему? — стучало в висках. — Почему ты это прятала? Что в этом такого страшного? Страшного настолько, что ты спрятала её там, где никто никогда и искать не будет».

Да я бы тоже её не заметила, если бы не отошла доска. Я уже положила ствол на место, когда увидела, что исчезла коробка с патронами. Я оглянулась. На столе её тоже не было, и тогда я сунула в нишу руку. Пальцы сразу провалились в отверстие, в которое упала коробка, именно там и лежала эта тетрадь.

Я вглядывалась в каракули, в цифры, пытаясь найти логику, ключ. Часы пролетели незаметно. Рассвет сменился хмурым утром. Голова раскалывалась от напряжения, глаза слипались.

«14.03.2003 — 500 — Воронов — Δ»

«22.07.2003 — 150 — Клыков — Ø»

«10.11.2003 — 750 — Шершень — →В.»

«U17 — 6-45»

Что это? Платежи? Даты? Коды операций? А эти значки? «Δ» — что, треугольник? «Ø» — перечёркнутый круг? «→» — стрелка? Что такое U17?

Я схватила карандаш и на чистом листе стала выписывать всё подряд, ища закономерности, ассоциации. Может, это географические обозначения? Или коды валют? Или... или что-то, связанное с отцом? С его бизнесом?

Мысли путались, усталость брала своё. Я уже почти готова была швырнуть эту чёртову тетрадь в стену, как мой взгляд упал на одну из последних записей.

«15.05.2004 — 0 — Соболь — †»

Дата. Ноль. Фамилия. И... крест. †. Символ смерти.

Дата была за месяц до той самой трагедии. До расстрела семьи Соболевых.

Кровь застыла в жилах. Я снова пролистала страницы назад, отыскивая другие упоминания этой фамилии. И нашла. Запись за год до этого.

«20.04.2003 — 200 — Соболь — ✓»

Галочка. Знак выполнения? Согласия?

Я откинулась на спинку стула, в глазах потемнело. Эта тетрадь... это не дневник. Это был учёт. Учёт чего-то тёмного. Опасного. И фамилия Соболь, фамилия отца Даниила, была вписана в эти колонки. Сначала с галочкой. Потом — с крестом.

Мама не просто знала о том, что происходит. Она это фиксировала. Она вела учёт. Но чему? Платежам? Заказам? Угрозам?

И самый главный, самый страшный вопрос: на чьей стороне она была? Была ли она жертвой, пытавшейся собрать улики? Или... соучастницей?

Я сидела и смотрела на эти беспощадные, бездушные строчки, и последние остатки той, детской иллюзии безоблачного счастья превратились в пепел. Холодный и мёртвый. Она оставила мне не утешение. Она оставила мне головоломку, разгадка которой могла оказаться смертельной. И я теперь была обязана её разгадать. Потому что иначе эта тайна поглотит и меня, и моего ребёнка, как поглотила её.

От моей прошлой жизни уже не осталось ничего. А новая, на пороге которой я сейчас стояла, напоминала бег по вертикали, и я могла сорваться в любую секунду.

Два дня в тумане. Я не хотела ни с кем разговаривать, никого видеть. Я сидела куклой, у которой вырвали душу, у окна, у окна и смотрела на проклятый снег, который так и сыпал. Он был анестезией моей боли. И только ночами, когда огромный дом погружался в гробовую тишину, я давала себе свободу. Я плакала. Навзрыд, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. А потом сидела над старой тетрадью, выискивая способы решения этой головоломки. Но чем дольше я сидела, тем чётче у меня было ощущение, что я бьюсь лбом в стену. Пока не свалилась в беспробудный сон, надеясь только на одно, что это последняя моя ночь в этом доме.