Читать книгу 📗 "Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович"
В условиях ослабления внутренней дисциплины, когда «доктрина Брежнева» стала общепризнанным анахронизмом, чиновники социалистических стран начали объяснять неудачи своего экономического развития издержками СЭВ: некачественными поставками продукции из стран-соседей, использованием валюты, которая за пределами СЭВ была никому не нужна. В период горбачевской либерализации 1988 г. закулисное недовольство уступило место открытому столкновению интересов. Субъективность в товарообмене вызвала общее требование — осуществить оценки внутри СЭВ в «высшей объективной ценности» — в конвертируемой валюте. При этом как-то само собой имелось в виду, что Россия никогда не подорвет своей гегемонии в СЭВ и, следовательно, не повысит цену на нефть до мирового уровня, поскольку в этом случае рухнет главная скрепа единого экономического союза, столь важного для СССР.
Требования пересмотра цен взаимных импортных потоков стран — участниц СЭВ многие в Кремле сочли неправомерными: партнеры покупают у СССР нефть по ценам ниже мировых, а продают СССР второсортные по качеству промышленные товары, требуя платить по мировым ценам. Горбачев также пришел к выводу, что фактор дешевой нефти решит все. Он полагал, что без русской нефти восточноевропейские страны не смогут обойтись в любом случае: при переводе расчетов на конвертируемую валюту станет ясно, что Советский Союз оказывает Восточной Европе большую экономическую помощь, и партнеры в конце очередного финансового года убедятся, что они не «технические благодетели» России, а ее неблагодарные должники. Горбачев, возможно, под влиянием чувств принял решение, которое обрекло на распад важнейший экономический союз России: СЭВ был переведен на расчеты в твердой валюте, которой не было ни у одной из стран восточноевропейского экономического блока.
Перерасчет привел к крушению связей второго (после Европейского сообщества) торгового союза в мире. Это решение блокировало путь СССР в Центральную Европу, и страна оказалась в рамках собственной изолированной экономики.
Суверенитет республик
Пятый шаг в направлении радикального изменения СССР был сделан в октябре 1989 г., когда Эстония заявила о своем суверенитете. Горбачев свел свою реакцию к тому, что определил решение эстонского парламента как противоречащее Конститу-циии СССР. В следующие полгода провозгласили самостоятельность еще семь союзных республик. Последний гвоздь в гроб Советского Союза был вбит российским парламентом 12 июня 1990 г., когда РСФСР объявила о своем суверенитете. Государство Горбачева оказалось обреченным задолго до «пленения в Фо-росе» в августе 1991 г.
Все остальное, вплоть до 26 декабря 1991 г., когда над Кремлем был спущен красный флаг, было лишь следствием бури, порожденной в «лучезарном 88-м». Американский политолог С. Ханттингггон считает, что «урок русской истории заключается в том, что централизация являет собой необходимое условие социальных и экономических реформ. Уже в конце 80-х гг. сподвижники Горбачева сокрушались по поводу своей неспособности оценить этот факт» [237].
Низшая точка политической карьеры Горбачева приходится на сентябрь 1991 г., когда он принудил депутатов Верховного Совета СССР к политическому небытию — к самороспуску Ослепленный верой в себя политик не смог обратиться к здравому сомнению. Все остальное было дурно сыгранным эпилогом. Огромная держава шагнула в историческое небытие.
Нельзя назвать то, что произошло в 1988–1999 гг., реформами. Понятие реформирования не применимо к мерам, вызвавшим революционные потрясения в стране. Реформа прежде всего связана со строго очерченным правовым полем, а не с крушением самих основ прежней законности. Реформаторы просто обязаны считаться с моральным кодом, с базовыми ценностями населения, а не попирать их с волюнтаристским рвением. Реализации реформ должна предшествовать стадия их практической подготовки в малых формах и экспериментально-постепенное введение реформационных инноваций. Горбачев в 1988 г., как и Ельцин в 1991–1993 гг., осуществил нечто иное — волюнтаризм сверху сокрушил прежний баланс, а затем началась операция по «самоспасению».
Реформой можно было бы считать определение права на частную собственность, но передел собственности до ее выхода на национальный рынок можно назвать только революционным. Идеолог реформ Е. Гайдар в своей работе «Государство и революция» указал на наличие в мире двух цивилизаций — Запада и Востока — и попытался доказать, что прогресс на Западе обусловлен фактическим устранением государства, хотя в западной теории со времен Адама Смита является бесспорным, что рынок выгоден и государствам, и народам. Новым словом российских молодых экономистов, волею феноменальных обстоятельств получивших руль власти, стало то, что рынок якобы нужен не государству, а частному гражданину в его противостоянии государству, т. е. воля группы людей стала важнее воли государства. Разумеется, столь смелая трактовка совмещения частных интересов с общественными не получила поддержки у западных теоретиков, для которых святость государственных прерогатив безусловна. Как и очарование фурьеризмом, бланкизмом, анархизмом, марксизмом и прочими теоретическими изысканиями Запада, данное (переход к рынку за определенное количество дней в условиях смятения и анархии) породило лишь ослабление государственных основ и антимодернистские тенденции.
Символы и жесткий реализм
Наверное, первой встречей на высшем уровне, в которой участвовал правитель России, был визит царя Петра Великого в Париж. Устав от придворных суесловий, известный своей непосредственностью царь неожиданно нарушил всякий этикет и, встав на четвереньки, предложил семилетнему Людовику XV покататься, сидя на царской спине. Жест Петра имел успех, это было ново и пикантно.
Оригинальность постепенно утрачивалась романовской династией. Визит австрийского императора Иосифа к императрице Екатерине II запомнился разве что поведением фаворита Потемкина, по ночам перегонявшего тучные стада скота вдоль берега Днепра, по которому на корабле перемещался российско-австрийский саммит. Придворные ежедневно узнавали вчерашних коров, что привело к неологизму «потемкинские деревни». Но Екатерина, урожденная германская княгиня, чувствовала себя с австрийцем на равной ноге. Это продолжалось до последнего императора Николая, чьи венценосные родственники правили миром из Лондона и Берлина. Встречи Николая II с лидерами Запада не таили в себе никакого культурного шока, это были беседы людей одной культуры, одинакового менталитета, совместного психического склада.
Совсем другими стали саммиты (встречи) Восток — Запад, когда первую сторону возглавили восточноевропейские автохтоны — от Сталина до Ельцина. Теперь уже обе стороны представляли носители безусловно различных культурно-цивилизационных парадигм.
Уникальная личность — многолетний премьер Сингапура Ли Куан Ю, получивший образование на Западе и знавший как западную, так и восточную манеру ведения переговоров, однажды постарался помочь растущему числу восточных и западных бизнесменов, испытывающих фрустрацию от взаимных контактов. В журнальной статье глава единственного на Востоке социал-демократического правительства обрисовал две манеры ведения переговоров. Западный бизнесмен, направляясь для заключения сделки с восточными партнерами, берет с собой лучшего адвоката, досье с информацией, свод законов и портативный компьютер. Его интересует детальная проработка вопроса, аргументы за и против, соответствия положений соглашения действующему законодательству, устранение неожиданности, четкий и ясный характер соглашения — компромисс, в котором обе стороны от чего-то отказываются и что-то приобретают.
Когда в Европу или Америку отправляется восточный бизнесмен, он берет с собой лучшую секретаршу и чековую книжку. Несколько дней он проводит вместе с потенциальным партнером, стремясь сделать встречу максимально непринужденной. Получив впечатление, что он установил личный (эмоциональный) контакт, представитель восточного мира стремится «заглянуть в глаза» будущему партнеру, и, буквально не глядя в текст (ему важен персональный контакт, а не сухое законопослушное крючкотворттю), подписывает текст соглашения.
