Читать книгу 📗 "Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович"
Находясь в своей лучшей форме, мобилизуя силы перемен в стране, Горбачев за три первых года своего правления не только породил великие надежды, но, кроме того, избавился от геронто-кратов прежней эпохи, которые сомневались в возможности их достижения: всемогущий Центральный Комитет трижды подвергся жесткой чистке. Автохтоны потерпели абсолютное историческое поражение. Они не сумели превратить страну в самостоятельный духовный, культурный и технический центр современной цивилизации, а гордый народ и интеллигенция не желали мириться с неустроенностью жизни и грядущим скатыванием на мировую обочину. Горбачев мастерски воспользовался этим климатом нежелания превратиться в третий мир. Прямо и косвенно он создал представление о себе как об освободителе страны от мрака изоляции.
В дальнейшем сыграли свою роль особенности Горбачева как личности. Всю свою жизнь, за исключением ранней юности, он провел в мире слов — как комсомольский и партийный деятель. У него совершенно отсутствовала «петровская жилка» — создать что-либо работающее в данный момент. Его книги и мемуары отражают его характер: упорный, самолюбивый, выносливый и бесконечно многословный провинциал, счастливо уверенный во всемогуществе своего многословия. Гений председательствования, поисков пресловутого «консенсуса» принял суррогаты за подлинное реформирование. Судьба щедро наградила этого человека, но она внушила ему непомерную гордыню, которая не позволила ему выработать критическое отношение к себе, спасительное сомнение. Горбачев полагал, что стоит сокрушить коммунизм, как страна автоматически войдет в состав Запада. Отсутствие у лидера страны исторического видения, его обращение за стратегическими советами к звездам агитпропа, к ученым-чиновникам привели к тому, что стратегическая линия развития России в критический момент ее истории лишилась всякой осмысленности. Некомпетентность, отсутствие подлинного глубокого образования и гордыня сыграли свою роль в судьбе Горбачева — в своем самомнении он начал переходить с твердой почвы реальности на зыбкую трясину умозрительных иллюзий. Он был уверен, что советская экономическая наука знает чудодейственные рецепты, а западный и незападный мир суть единое интеллектуально-моральное пространство с общими интересами. Он не видел главного в капиталистическом обществе — внутренней дисциплины, многократно более строгой, чем та, которая обеспечивалась остаточным страхом и слабыми стимулами позднего социализма в СССР.
Первая иллюзия толкнула Горбачева на путь реформирования — в 1988 г., освободившись от оппозиции и критиков, он приступил к реализации своих идей. Вторая иллюзия заставляла его думать о России как о части Запада, исключив проблему особенностей российского менталитета. Если Горбачев и думал об этом, то лишь в плане нового мышления — концепции, предполагавшей легкость смены одних стереотипов сознания на другие, поскольку общественное сознание рассматривалось как рефлекс господствующей идеологии. Поэтому он и не ставил проблемы учета российской ментальности в ходе реформ, хотя, как пишет фон Лауэ, «растущий комплекс неполноценности увеличивал критичность в отношении внутренних установлений, стимулировал гиперкритичность и стремление к подрывным действиям» [387].
Горбачев использовал свою гигантскую власть для изменения сложившегося статус-кво, осуществления главной идеи — добиться ускорения развития страны и открыть ее внешнему миру. Пять роковых шагов 1988 г. изменили страну так, как ее, возможно, изменили лишь 1917 и 1941 гг.
Внешнее заимствование
Первый шаг, обещавший ускорение темпов экономического роста, был сделан Генеральным секретарем ЦК КПСС, когда его перестало устраивать предусмотренное Госпланом увеличение валового национального продукта на 2,8 % в год. Этот темп не давал шансов двинуться вдогонку за Западом, который совершал экономический бросок 1982–1990 гг. Подготовленный Госпланом проект на 1986–1990 гг. был трижды отвергнут генсеком. Горбачев не желал быть вождем отстающей страны. Но чтобы получить требуемый Горбачевым 4 %-ный прирост, не покидая рельсов прежнего экономического планирования, нужно было обратиться к бюджетному заимствованию, превышению расходов над доходами, чего никогда не было в СССР.
Проект расширения производства был создан. Министр финансов Б.И., Гостев в ноябре 1988 г., выступая с традиционным обзором экономического положения страны, объявил о том, что бюджет СССР в 1988 г. будет сведен с дефицитом 60 млрд руб. Это сообщение не вызвало национального потрясения. Имитируемый Запад часто вел экономические дела с дефицитом, и это только помогало его развитию. Так же мало волновала и инфляция, поскольку западные специалисты со времен Дж. М. Кейнса пользовались инфляционным развитием в целях стимулирования экономического роста.
Между тем дефицит бюджета всегда был опасным явлением для российской государственности как советского периода, так и предшествующих столетий. Царская Россия следовала нескольким неизменным правилам. Одно из них состояло в том, чтобы никогда не выплачивать контрибуций даже в случае поражения (японцы в 1905 г. так и не добились их у Николая II, который вместо этого предпочел отдать половину Сахалина). Другим правилом было сводить дебет и кредит в бюджете.
Нужно сказать, что России до конца 80-х гг. XX в. везло с министрами финансов. Они были знающими, способными, трудолюбивыми людьми с широким государственным горизонтом мышления. Можно даже утверждать, что это были лучшие государственные чиновники России. Министр финансов Е.ф. Кан-крин обеспечил казне проведение реформ 1838—1843-х гг.; С.Ю. Витте в 1897 г. успешно ввел золотой стандарт, он достаточно хорошо подготовил Россию к испытаниям XX в., по крайней мере, с точки зрения финансов. Этим курсом следовал В.Н. Коковцов, о чем свидетельствует финансовое обеспечение злосчастных авантюр 1904–1905 гг. и последовавшей Первой мировой войны. Поразительно, но даже финансовый чемпион мира — Великобритания — быстрее истощила свои финансовые возможности, чем Россия. Даже в критические 1917–1918 гг. у царя, Временного правительства и у большевиков с финансами — в определенном смысле — было не так уж плохо. (В России меньше считали людские жизни, но умело считали деньги.) Сталин также настаивал на жесткой финансовой дисциплине (разумеется, за счет народа). Его наследники — Хрущев и Брежнев — ослабили эту дисциплину, но не до такой степени, чтобы пренебрегать государственным бюджетом.
Но после 1988 г. оказалось, что нарушать правила не так страшно. В 1989 г. дефицит достиг уже 100 млрд руб., но это никого в обществе особенно не взволновало, а экономисты не увидели в заимствовании денег «у будущего» ничего экстраординарного: инфляция в СССР составляла лишь несколько процентов в год, деньги оставались ценностью, как прежде.
Революционизирование бюджета, превышение расходов над доходами требовали средств для погашения государственной задолженности, одним из которых стал печатный станок, другим — займы за рубежом. В течение двух лет после 1988 г. государственный долг СССР достиг невероятной (по меркам прежних времен) цифры — 70 млрд долл. Но интернационалисты, пришедшие к власти вместе с Горбачевым, не только не боялись займов, но стремились к созданию важного фактора взаимозависимости России и Запада. О западных займах Советскому Союзу специалисты-экономисты, политологи возобладавшей прозападной элиты говорили не как о бремени, не как о долге, который предстоит выплачивать следующим поколениям, а как о символе веры Запада в Россию; они убеждали в том, что человек, имеющий долг 10 руб., зависим, а имеющий долг 10 млрд долл. — независим, по крайней мере зависим от кредитора в той же мере, что и кредитор от должника. Создать эту зависимость от Запада стало едва ли не заветной целью, сознательной стратегией группы экономистов, устремившихся в открытые для них Горбачевым кремлевские коридоры.
Наступил звездный час советских экономистов, которые в предшествующие десятилетия возвеличивали экономические достоинства социализма и низводили до порога обреченности экономику капитализма. В действительности это были убежденные западники, считавшие советскую изоляционистскую систему анахронизмом. Из западных экономистов они выбрали правое крыло — сторонников либеральной экономики Чикагской школы. Странным образом они были советскими последователями М. Фридмена — симпатизировали раскрепощенному рынку, где правит сильнейший, заведомо презирали государственный контроль как синоним отсталости и косности.
