Читать книгу 📗 "Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович"
Александр II, лучший ученик Жуковского, человек долга, неустанно занятый делом, приложил большие усилия для реформирования отсталого населения Империи ради того, чтобы устоять перед Западом. Сумевший приблизить к себе талантливых людей, он понимал, что вес России в Европе будет ничтожен, если она не приведет в порядок свой дом, не осуществит здравых улучшений, не модернизирует основы национальной жизни.
Не без оснований можно считать, что Александр II был наиболее образованным среди всей романовской династии, но и его оптимистически-ясное мировидение с трудом осознавало разницу в западном и российском развитии, ускорившемся во второй половине XIX в. По меньшей мере он ясно видел направление развития своей страны. Реформы — историческое свидетельство этого.
Следует отметить, что такие видные реформаторы, как Д. Милютин, были категорически против формирования народного представительства в виде парламента, считая, что народ еще не созрел для парламентской формы правления и современная задача правителей — отложить на будущее приход парламентаризма, а сначала обеспечить всеобщее образование населения.
Но и некоторые революционеры 1860-х гг. (Н. Шелгунов, М. Михайловский) вообще считали парламентаризм порождением «нездорового» Запада; в этом нашло себя, пожалуй, высшее воплощение народнического отрицания Запада и его парламентских атрибутов. Более того, их идеалом была гораздо более авторитарная форма правления, когда царя, исходящего из права наследования, следовало сменить царем, избираемым узким кругом выборщиков. Он должен был быть «простым смертным, человеком от земли, который понимает жизнь народа» [340]. В отношении парламентской формы правления сложился своеобразный союз умеренных либералов и крайних революционеров; и те, и другие полагали, что западные политические модели не подходят для огромной страны. А с идеями конституции выступил выходец из далеких мест М.Т. Лорис-Меликов.
Индустриальный подъем России
В истории России началось удивительное состязание со временем, продолжавшееся до Первой мировой войны. Строились колоссальные по протяженности железные дороги, вдоль них быстро росли города, был создан свой флот броненосцев, уступавший только нескольким западным флотам, собственная артиллерия, осуществлена военная реформа, к государственной службе привлекались разночинцы. Начался великий исход крестьянского сословия в города — процесс, который неумолимо продолжается и по сию пору.
Интенсивная духовная жизнь создала важнейшую предпосылку прогресса — живое и чуткое общественное мнение.
Пароходы, впервые прибывшие в Россию в 1830-е гг., во второй половине века прочно связали Россию (через Одессу, Ригу, Петербург и Владивосток) с внешним миром. Между 1860 и 1880 г. экспорт из России зерна вырос с 1,5 млн до 5 млн т. В эти же годы начался феноменальный подъем Криворожско-Донецкого бассейна: в 1869 г. уэльский промышленник Джон Хьюз основал то, что впоследствии стало Юзовкой, затем Луганском, Ворошиловградом и снова Лутанском.
Возможно, главным «переводчиком» России на капиталистические рельсы был министр финансов М. Ройтерн. Он поощрял создание частных банков и акционерных компаний, привлекал на российский рынок западный частный капитал, что означало резкий отход от прежней практики получения заграничных займов, когда условием деятельности богатых инвесторов на российском рынке было их постоянное место жительства в России. После реформ Ройтерна российский капитал, а в этом смысле и Россия, впервые оказался напрямую связанным с западным. Феодальная Россия как бы отбросила самомнение и вошла в «материалистический век», полная уверенности и в сохранении своей самобытности, и в своем присоединении к западному авангарду мирового развития. Как и у всякого крупного общественного явления, у этой мобилизации, ориентированной на модернизацию России, было две возможности осуществления.
Первая была связана с грандиозной работой на ниве образования, массовым просвещением, индустриальным развитием, формированием гражданского общества, открытости идеям, торговым потокам, мировому общению.
Вторая возможность связывалась с интенсивными поисками оптимальной стратегии достижения этой цели. В этом проявил себя подход, во многом типично русский: одним махом выйти из всех затруднений, отыскать национальную палочку-выручалочку — в виде то особой национальной самоорганизации (крестьянская общин:!), то «самого передового» учения, овладев которым, можно распоряжаться историей (на эту роль в революционных кружках России претендовали анархизм, бланкизм, все формы утопического и научного социализма вплоть до марксизма; напомним, что первым иностранным переводом «Капитала» К. Маркса был перевод на русский язык, осуществленный в 1872 г.); то попыток запугать верхи террором.
«Революционеры-террористы» вызвали ужас у лучших из реформаторов. Военный министр Д.А. Милютин записал в дневнике, что «сатанинский план секретного общества по запугиванию всей системы управления, кажется, увенчается успехом» [63]. Сдержанный, уравновешенный П.А. Валуев, министр внутренних дел, пишет в не менее драматическом тоне: «Чувствуется, как дрожат основания; все здание находится под угрозой крушения» [364]. Даже П.И. Чайковский писал об «охваченном паникой правительстве» [32]. А Д.И. Писарев в то же время провозглашал, что он предпочел бы быть «скорее русским сапожником, чем русским Рафаэлем… Спасение и обновление русского народа заключается в рассеченной скальпелем лягушке» [32]. Это был всплеск нигилизма, который, возможно, стал первопричиной гражданских войн в России, двух случаев удивительно легкого крушения государства в XX в.
Кто были эти террористы? «Народную волю» составляли люди, не нашедшие применения своим способностям, в чьих талантах, как им казалось, Россия не нуждалась. Они зачастую полагали, что от них зависит ускорение процесса российской трансформации в западном направлении, в направлении прогресса.
В годы реформ впервые четко обозначается и широко распространяется слово «интеллигент». Интеллигентами стали называть не просто образованных людей, а тех, для кого идея, идеальное устройство и высокие мысли были выше собственного благополучия; тех, кто не мирился с монотонностью жизни и удручающим серым трудом без идеи и подвига. А идея, по большому счету, была одна: попасть в будущее, минуя западную «материалистическую ошибку», но усваивая достижения Запада. О прекрасных качествах русских интеллигентов сказано много и убедительно. Но есть и оборотная сторона этого явления. Ненависть к «постепеновщине» делала «интеллигентом» любого студента, взявшегося за великий ускоритель — бомбу народовольца, но почти отказывала в этом звании неутомимым гениям науки, таким, как Д.И. Менделеев, которые видели в труде, а не в демонстративном отвращении к методическому, будничному улучшению жизни главный путь в будущее.
Отличительной чертой русской интеллигенции стало ее явное отвращение к «царству закона» и легальной системе. Интеллигенты требовали «диктатуры сердца», а не ума, неподчинения правилам, статуту, суду. В.Г. Белинский говорил, что главным человеческим судией является сердце, а Наполеон утверждал, что сердце государственного человека находится в его голове. Именно эти два моральных правила отражают суть различий между Россией и Западом. Самый большой российский западник А.И. Герцен упрекал своих западных друзей в ложной вере в судебную справедливость. И в этом он был русским, со всем незападным сердцепониманием умозрительного мира. С точки зрения Герцена, как и его духовных наследников столетием позже, закон ужасен своим жестким непрощением, исключающим воздействие подлинно ценного в жизни — человеческого сочувствия, импульсивной теплоты, всепрощающего человеческого участия. Вера в правила, с одной стороны, и великолепное презрение к ним — с другой, различают Запад и Россию как ничто иное.
Форма (конституция) исторически становилась орудием самозащиты на Западе, закон — противодействием стихии всевластия.
