Читать книгу 📗 Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Матышак Филипп

Глава 2. Спарта обретает себя

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны — Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них стали полисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, — вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, — недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке — Истме, — соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя волоком перетаскивать торговые суда через перешеек, а также на сухопутном сообщении в направлении север — юг.

Юго-восточнее Коринфа на территории полуострова Пелопоннес, посередине между гористой Аркадией и морским побережьем, простиралась издревле заселенная плодородная область Арголида. К югу от Микен и ближе к морю — в созвучии с естественной тягой греков наступившей эры к мореплаванию — возвысился новый главный город Арголиды — полис Аргос. На заре архаической эпохи он, вероятно, и был ведущим городом всего Пелопоннеса, а Спарта, тогда еще теснившаяся в долине Эврота, могла лишь завидовать его статусу. Слишком хорошо понимали спартанцы, что их собственный город относится к числу второразрядных, поскольку, даже расширив владения на весь бассейн Эврота, Спарта добилась лишь очень незначительного прироста населения. Дальнейшей экспансии на север препятствовал Аргос, так что, если Спарта желала вырваться из тесных пределов Лаконики, ей оставался только один путь — на запад, в Мессению.

Мессения в те времена еще не была полисом, хотя город с таким названием появится на этой земле позже, только в классическую эпоху. Мессенцы скорее представляли собой общность, которая у греков называлась этносом, иными словами, племенем. Однако в том древнегреческом смысле понятие «племя» не несло коннотаций безыскусного первобытного варварства, каким его отяготили последующие века. Напротив, этнос во многих отношениях представлял собой более сложное политическое образование, чем полис. Одного доминирующего города в этносе не существовало, а входившие в него государства объединялись в некое подобие конфедерации, которая при всей ожесточенности внутриполитических распрей перед лицом внешнего мира неизменно выступала единым фронтом. (Дорийцы и ахейцы тоже составляли этносы, и, хотя первые не слишком спешили объединяться, ахейцы в последующие годы создали федерацию, и притом весьма действенную.) Первые федерации возникли в Фессалии на севере от Пелопоннеса, в Этолии на северо-западе полуострова, в Аркадии и, конечно, в Мессении.

К северу от греческой части Балканского полуострова располагалось царство в общепринятом смысле — обширная территория, где вся власть принадлежала царю. Это была Македония, которая казалась грекам слишком отсталой и примитивной, чтобы считаться греческим государством, как ни возражали против такой нелестной оценки македонские цари.

Разумеется, в архаическую, а затем в классическую эпоху понятие «Греция» охватывало намного большее цивилизационное пространство, чем собственно материковая Греция. Самые значимые центры эллинистической цивилизации динамично развивались на негреческих заморских территориях — на Сицилии и Крите, в материковой Анатолии и на островах Эгейского архипелага. На острове Лесбос был основан город Митилена, где в дальнейшем родится один из знаменитейших поэтов-лириков Греции Алкей, — его непревзойденный талант затмит, пожалуй, разве что талант его согражданки Сапфо, которую Платон величал десятой музой. Обратим внимание, что Митилена была лишь одним из очагов блистательной культуры Восточной Греции, как собирательно называли греческие города Анатолии и Эгейского архипелага. Другие ионические города, Милет и Эфес, станут первопроходцами на пути к интеллектуальной революции V в. до н. э., чьи идеи, как известно, перехватят Афины в период всплеска открытий, которые заложат основы нашей современности.

Неудивительно, что Афины выдвинулись в разряд центров ионической культуры, поскольку тоже считались ионийским полисом. Согласно преданиям самих ионийцев, их первоначальной родиной был Пелопоннес. И кстати, древние греки тоже терялись в догадках о том, что же стало с народами, которых дорийцы вытеснили из Спарты и прочих мест, и решили для себя этот вопрос: уверовали, что вытесненные из родных мест дорийцами ионийцы хлынули на восток, на острова Эгейского моря и анатолийское побережье. Правда, в таком объяснении проглядывает некоторое упрощение, поскольку, по данным археологов, ряд ионических городов существовал еще в бронзовом веке. Тем не менее древние греки верили в свое объяснение, и оно приобрело чрезвычайную политическую важность, когда дорическая Спарта в конечном счете схлестнулась в военном противостоянии с ионическими Афинами.

Происхождение большинства греческих колоний покрыто мраком неизвестности, поскольку большая их часть уже существовала к тому времени, когда хаос «темных веков» достаточно улегся, для того чтобы обычай вести хронологические летописи мог возобновиться. У большинства этих новых городов имелись по крайней мере предания, повествующие, выходцами из каких мест были те, кто их колонизовал, но это не означало политического контроля. Может, греческие колонисты и питали нежные чувства к своим метрополиям, однако приказам своих бывших родин подчинялись не больше, чем, например, Австралия — решениям британского правительства. Притом что и у дорийцев, и у ионийцев, по всей вероятности, сложились собственные празднества, религиозные центры и традиции, города новой Греции с их одержимостью своей независимостью и оголтелой воинственностью только приветствовали возможность заключить альянс с кем угодно — будь то ионийцы, дорийцы или хоть ахейцы, — главное, чтобы новоявленный союзник обеспечил им превосходство над соседями.