Читать книгу 📗 Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Матышак Филипп

Перейти на страницу:

Но ведь известно, что по многим вопросам в Элладе идут постоянные споры. …Младшим был Линкей, о котором Пиндар сказал — пусть этому верит, кто хочет, — что он обладал настолько острым зрением, что мог видеть насквозь через ствол дуба. <…> Но ни тот ни другой [ни Мирон из Приены, ни Риан из Бены] не описали всего хода событий последовательно, от начала войны до ее конца, но только отдельные части по своему усмотрению… Так как оба автора говорят о нем столь различно, то мне не осталось ничего другого, как придерживаться одного какого-нибудь рассказа, а не объединять оба. <…> Что же касается Мирона, то и в других его работах можно заметить, что он не очень обращает внимание, соответствуют ли истине его рассказы и убедительно ли то, что он хочет передать; в той же степени эти свойства сказались и в его истории Мессении [4].

Коротко говоря, все сохранившиеся сведения о конфликте Спарты с Мессенией исходят не от здравомыслящих историков, а преподнесены пропагандистами, стихотворцами и распространителями мифов. Чему не стоит сильно удивляться, поскольку история оформилась в отдельную область знаний и профессию только через несколько веков после завоевания Мессении. Но и в эти более поздние времена, как предстояло убедиться одному из первых историков, Фукидиду Афинскому (ок. 460 — ок. 396 гг. до н. э.), спартанцы умели мастерски отбивать у чересчур пытливых исследователей желание глубоко копаться в подробностях их прошлого.

При таких стараниях спартанцев оберегать свой основополагающий нарратив от посягательств нас не удивит, что, согласно самым ранним летописным источникам Мессении, страна еще во времена Троянской войны находилась под властью Лаконики. Похоже, что в пользу этого факта свидетельствует подробный «Каталог кораблей», приведенный во второй песне «Илиады». Там Гомер (или иной источник, поскольку есть предположение, что «Каталог» является вставкой, авторство которой не принадлежит Гомеру) скрупулезно перечисляет все отплывшие в Трою корабли греческой армии, имена командующих, а также города и поселения, снарядившие суда. У всех кораблей из южного Пелопоннеса был один и тот же лаконский вождь, независимо от того, прибыли они из Лаконики или из Мессении. Вот и античный географ времен Римской империи Страбон (ок. 64/63 г. до н. э. — ок. 23/24 г. н. э.) недвусмысленно заявляет относительно Мессении, что «эта страна во времена Троянской войны… была частью Лаконики и называлась Мессеной» [5].

Мнение Страбона более чем устроило бы спартанцев. Будь установлено, что Мессения находилась в зависимости от Лаконики еще до вторжения дорийцев, ее захват Спартой можно было бы представить как восстановление прежнего порядка вещей, а не как новый и тревожный поворот событий. Именно тревожный, потому что, кроме Спарты, никто из классических греков не удерживал на постоянной основе территорий другого государства, не говоря уже о порабощении его жителей. Самое большее, на что решались другие, так это изгонять жителей побежденных городов и заселять их собственными колонистами, да и те вскоре становились независимыми политическими образованиями. Спартанцам же, чтобы оправдать захват соседней страны и все последующие действия в ее отношении, требовалось, во-первых, выставить власть Лаконики над Мессенией как имеющую под собой исторический прецедент, а во-вторых, доказать, что Мессения представляла для них экзистенциальную угрозу.

История Мессении времен независимости в промежутке между дорийским вторжением и завоеванием ее спартанцами, таким образом, по-разному трактуется двумя соперничающими нарративами. Версия спартанцев призвана подтвердить правомерность вторжения в Мессению и справедливость ее последующей оккупации. Соперники Спарты — в том числе и сами мессенцы — старались выставить ее действия как вероломные, неправомерные и несправедливые. Под действием этой диалектики противоположностей история независимости Мессении почти наверняка преобразилась скорее в вымысел, чем в нечто похожее на правду. И все же по двум причинам имеет смысл пересказать ее: во-первых, никакими другими сведениями мы все равно не располагаем; а во-вторых, именно эта история определила, как воспринимал Спарту внешний мир и, что не менее важно, как спартанцы воспринимали самих себя.

Как рассказывает Страбон, непосредственно за дорийским вторжением Гераклид Кресфонт, получив в свои руки Мессению, разделил ее на пять административных центров, основу которых составляли города. Шаг достаточно разумный, поскольку сама география подсказывала такое разделение. Столицей он назначил город под названием Стениклар, где и сосредоточилась наибольшая часть дорийского населения («…и собрал туда всех дорийцев», — уточняет Страбон). Как мы уже видели, царь Кресфонт встретил свою смерть, попытавшись силой насадить господство дорийцев над ахейскими мессенцами. В гневе те подняли восстание, свергли и убили царя.

Таким образом, главные причины Мессенской войны, как их преподносят античные авторы, выглядят вполне правдоподобно. Она брала начало в древнем как мир, неиссякаемом источнике неминуемых конфликтов — трений на этнической почве, в нашем случае между пришлыми дорийцами и исконным ахейским населением южного Пелопоннеса.

При жизни Кресфонта спартанские вожди были не слишком высокого мнения о его персоне, однако хорошо понимали, что нельзя стерпеть инцидент со свержением ахейцами их дорийского правителя или позволить ему повториться. В конце концов, спартанцы тоже относили себя к дорийцам, а ахейцы составляли немалую долю их подданных. Придерживаясь этой логики, армия спартанцев двинулась через перевалы Тайгета в Мессению и восстановила власть дорийцев.

После убийства Кресфонта лаконцы, вероятно, раздумывали, не поставить ли на царство кого-нибудь из своих. Но в итоге предпочли восстановить у власти династию Кресфонта и посадили на трон его сына Эпита. Имея перед глазами печальный пример отца, Эпит был полон решимости любыми путями избежать подобной участи. Он ясно осознавал свое положение: случись новое восстание, Спарта не преминет жестоко отомстить за него, но ввиду трудностей сообщения из-за горных перевалов спартанцы не смогут ни спасти его голову, ни предотвратить самого восстания. И Эпит принялся изо всех сил умасливать своих ахейских подданных, чтобы те признали законность его правления. Более того, само имя, под которым мы знаем этого персонажа, вероятно, было производным от названия мессенского города Эпи. В стараниях отождествить себя со своей страной (из тех же побуждений века спустя британский королевский дом Ганноверов взял себе английское имя Виндзоры) Эпит, как и его более поздние преемники, всячески маскировал свое истинное происхождение и бросал все силы на то, чтобы выглядеть еще большим мессенцем, чем сами коренные мессенцы.

В Мессении затея сработала с таким блеском, что ахейцы стали считать династию Эпитидов законными правителями. Зато дорийское население Мессении вполне естественно не разделяло восторга своих царей по поводу такого поворота событий. Вместо того чтобы по праву завоевателей занимать место в кругах местной элиты, мессенские дорийцы оказались на положении неугодных, отставленных от дел маргиналов. Они всё чаще поглядывали в сторону Спарты, ожидая от нее поддержки и защиты, и та охотно предоставляла им все это, поскольку в вопросе этнической принадлежности двигалась в противоположном направлении. С годами спартанцы все сильнее культивировали свое дорийское происхождение, и дошло до того, что ахейское население постепенно утратило даже право считаться гражданами своего государства (согласно данной интерпретации событий) и было низведено до положения периэков Лаконики.

При доброй воле обеих сторон не было никаких серьезных причин, почему бы ахейской Мессении и дорийской Спарте не жить в мирном соседстве, какое царило между ними на заре VIII в. до н. э. Как говорится, чем крепче заборы, тем лучше соседи, а горный массив Тайгет надежнее всякой ограды разделял два народа.