Читать книгу 📗 Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан

Несмотря на всю свою власть и мудрость, Линкольн знал, кто на самом деле в седле. «Я не утверждаю, что управлял событиями, — писал он в письме 1864 года, — а открыто признаю, что события управляли мной». На каком-то уровне он понимал, что не может переставлять солдат и политиков, словно шахматные фигуры. Не может по щелчку пальцев изменить общественное мнение или человеческую природу. Многих радикалов в его собственном лагере постоянно раздражало то, что им казалось осторожностью и медлительностью. Но Линкольн понимал: преобразования не только требуют времени — нужно ждать подходящих возможностей, а не пытаться вызвать их к жизни усилием воли.

Жизнь научила его этому.

Но… усвоили ли вы этот урок?

Знаниям так легко вскружить нам голову. Успеху так легко сделать нас глупыми.

Глупцы редко бывают смиренными, но выдающиеся люди — часто.

Дело не в том, что вы всегда неправы, — просто поймите, что вы всегда можете ошибаться. Ирония мудрости в том, что чем умнее вы становитесь, тем меньше вам нужно ощущать себя умным. Тем меньше нужно оказываться правым. Тем спокойнее вы принимаете неопределенность, неоднозначность и, конечно, смирение.

Опыт должен уменьшать эго, а не раздувать его. Познание должно умерять нашу самоуверенность, а не подпитывать ее.

В этом и заключалась сила вопроса Монтеня «Que sais-je?» — «Что я знаю?». Ответ обычно — да почти всегда — один: «Немногое!» Но, приняв смирение, мы учимся. Потому что если мы знаем мало, значит, многому еще предстоит научиться. Любопытство — это открытое окно. Самоуверенность — закрытая дверь.

Будьте открыты миру.

Будьте смиренны.

Это путь мудрости.

И вполне возможно, он убережет вас от катастрофы.

Всегда оставайтесь учениками

Он был уже стар.

Был мудрейшим правителем своего времени.

И все же он вышел из дворца с книгами в руках.

«Куда это ты?» — спросил друг.

«Иду к философу Сексту, — ответил Марк Аврелий, — учиться тому, чего еще не знаю» [285].

Он не заставил учителя прийти к нему. Поистине дивное зрелище, как отметил друг: император, который берет восковые таблички и отправляется в школу.

Но именно так поступают мудрецы. Они учатся не только в молодости, но и всю жизнь. Они считают себя учениками, а не людьми, достигшими мудрости. Они не превозносят себя и не держатся особняком. Они такие же, как и все: все еще учатся, все еще нуждаются в наставлении.

«До каких пор обязан человек изучать Тору? — спрашивал Маймонид. — До самого дня смерти своей». «Ни одно звание, — любит повторять генерал Мэттис, — не освобождает морпеха от учебы». Неважно, рядовой вы или президент, генеральный директор или летний стажер. Неважно, молоды вы или стары — за свое образование отвечаете вы сами. И это продолжается бесконечно, без остановки, ибо всегда есть новые земли, ждущие открытия, новые уроки, которые нужно усвоить, и старые истины, которые предстоит открыть заново.

В двадцать лет Мартин Лютер Кинг — старший (тогда известный как Майк Кинг) осознал, что из-за сегрегации его образование застряло на уровне пятого класса. И тогда он, смирив гордыню, вернулся и забрал то, что принадлежало ему по праву. Леонардо да Винчи выучил латынь в сорок два года. В том же возрасте Нил Пирт, один из величайших барабанщиков в мире, начал брать уроки у Фредди Грубера, джазового педагога, работавшего со многими его коллегами. «Кто такой мастер, если не вечный подмастерье? [286] — говорил Пирт, пожимая плечами. — А если это так, то ваш долг — становиться лучше и исследовать новые пути в своей профессии». Ангела Меркель отметила свое шестидесятилетие, посетив лекцию о европейско-азиатских отношениях XIX века.

Стефан Цвейг — что необычно для столь начитанного человека — познакомился с трудами Монтеня лишь тогда, когда ему было уже под шестьдесят. Он нашел томик эссе Монтеня в подвале, когда скрывался от нацистов. «Некоторые авторы открываются нам только в определенном возрасте и в избранные моменты», — напишет Цвейг в биографии (его последней работе) человека, который встретился ему в момент глубочайшего отчаяния.

Вот почему мы должны оставаться учениками — мы не знаем, что готовит будущее и чему нам придется научиться.

Будет ли это порой неловко? Снова стать новичком? Задавать элементарные вопросы? Сидеть в классе, как все остальные? Признаваться, что только сейчас узнаешь о какой-то классической идее или тексте? Все еще стараться, когда все остальные уже сдались? Возможно. Но здесь уместно вспомнить безразличие Сократа к тому, что о нем думают другие. «Если кто-то смеется над тем, что мы в нашем возрасте идем в школу, — говорил он, — я цитирую Гомера: “Стыдливым нищему, тяжкой нуждой удрученному, быть неприлично”» [287].

Самым поучительным делом в карьере Линкольна оказалось то, от которого его, по сути, отстранили. Линкольна наняли для участия в деле о жатке Маккормика благодаря местной репутации и знанию патентного права, однако вскоре его затмили и отодвинули другие юристы (включая Эдвина Стэнтона, будущего военного министра).

Отставленному от дела Линкольну сказали, что он может отправляться домой — гонорар ему все равно выплатят. И все же Линкольн решил остаться и наблюдать за процессом, хотя ему не давали слова, а другие юристы демонстративно игнорировали его, не удостаивая даже разговором, не говоря уже об обсуждении процесса.

Бывший конгрессмен мог бы счесть это унизительным, но Линкольн ни разу не пожаловался. Он просто приходил и смотрел. Под конец он сказал другу, что едет домой «изучать право».

— Ты и так первый адвокат Иллинойса, — удивился друг. — О чем ты говоришь?

— Я действительно занимаю хорошее положение, — признал Линкольн, — и думаю, что справляюсь с текущими делами. Но эти люди с университетским образованием, посвятившие всю жизнь учебе, двигаются на запад, разве ты не видишь? Они изучают одно дело, быть может, месяцами, чего мы никогда не делаем. Я ничем не хуже любого из них, и, когда они доберутся до Иллинойса, я буду готов! [288]

Учение сохраняет молодость, а мудрость прибавляет лет жизни.

Так что же изучаете вы? К чему возвращаетесь так, словно начинаете с нуля?

Каждая новая роль, каждый новый этап жизни потребуют новой мудрости. Наш прежний успех построен на фундаменте работы, проделанной давным-давно. Какие будущие успехи мы засеваем сейчас своими чтением, путешествиями, вопросами и глубокими изысканиями?

Возможно, ученые и правда совершают величайшие открытия в молодости. Музыканты пишут большинство своих главных хитов на заре карьеры. Молодые часто бывают блестящими, но редко — мудрыми. Лишь со временем и опытом приходит способность по-настоящему понять идеи, заложенные в их трудах.

Возраст не оправдание. В конце концов, как указывал Диоген, приближаясь к финишной черте, нужно ускоряться, а не замедляться [289].

Кроме того, есть вещи, которые мы способны постигать только сейчас. Британский певец Кэт Стивенс изначально записал песню «Отец и сын» в 1970 году, когда ему было всего двадцать два. Но в 2020 году он перезаписал ее, соединив в дуэте свой голос в молодости с голосом себя нынешнего, 72-летнего, уже давно сменившего имя на Юсуф Ислам. Та же песня, тот же текст, тот же человек… и все же это нечто иное, новое и более глубокое. Потому что пять десятилетий реального жизненного опыта, воспитания собственных детей, проживания ролей обоих персонажей помогли Юсуфу лучше понять собственное произведение и извечные попытки поколений найти общий язык.

Вот почему мы возвращаемся к тому, что читали давным-давно, почему снова едем в места, где уже бывали, почему пересматриваем убеждения и представления, усвоенные в молодости.