Читать книгу 📗 Змей Севера (ЛП) - Догерти Гордон

— Думай, что хочешь, — ровно произнес он. — Сегодня ночью — двойные караулы, — продолжил он. — Доедайте пайки и по палаткам. Я беру первую стражу. Крито, ты заступаешь со мной.

С этими словами он бросил круг сыра на землю к ногам Крито, развернулся и зашагал обратно к краю лагеря. Там он плотнее закутался в серый шерстяной плащ, чувствуя, как холод снова подступает к телу.

С соседней сосны ухнула одинокая сова, разбавляя случайный треск умирающего костра. Паво стоял на страже у западных ворот миниатюрного лагеря. Несмотря на изматывающий дневной переход, сон не шел; иней тонкой пленкой оседал на бровях и носу, а скромное тепло от маленькой жаровни у ног почти не ощущалось. Он снова покосился на Крито: огромный легионер стоял на часах у восточных ворот, и единственными звуками, которые он издавал, были случайный громоподобный выпуск газов или хриплая отрыжка.

Он коснулся рукой медальона-фалеры и перебрал в памяти слова Тарквития. Какую правду мог предложить ему этот толстый распутник? Судя по опыту, этот человек, вероятно, просто мучил его какой-то причудливой выдумкой, несомненно, рожденной в голове сенатора. Но тут внутренним взором он снова увидел сморщенное, испещренное морщинами лицо старухи и вздрогнул. Нет, ее слова, сказанные Тарквитию, были слишком реальны.

А что подумал бы о нем сейчас Отец? Насколько он помнил, отец никогда не был командиром солдат. Возможно, именно поэтому он сам так плохо подходил для этой роли. Он прикинул, сколько еще дней продлится эта пытка, и решил, что как только они вернутся в крепость, он объяснит все Лупицину и будет умолять оставить его рядовым. Затем он представил выражение лица этого гарцующего павлина и тут же возненавидел себя за слабость.

— Чертов идиот! — прошипел он себе под нос.

— Слишком уж ты строг к себе, не находишь? — раздался голос прямо у него за спиной.

Паво обернулся, округлив глаза. Перед ним стоял черный силуэт.

— Расслабься, — хохотнул незнакомец, поднимая пустые ладони и выходя в тусклый свет костра; стали видны пронзительные глаза, резкие черты лица и уголок рта, приподнятый в полуулыбке.

— Посол! — выпалил Паво с облегчением. — Никогда не подкрадывайтесь к легионеру.

Сальвиан вскинул бровь.

— Особенно когда у него выдался такой денек, как у тебя? И прошу, зови меня Сальвиан.

Паво нахмурился и напустил на себя серьезный, отстраненный вид — тот самый взгляд, что, казалось, был нормой для офицеров.

Сальвиан вздохнул и кивнул, в глазах его плясали искорки.

— Тебе крепко досталось за последние дни, Паво, просто живого места не оставили. Я слышал, как комес Лупицин кичился своими военными заслугами, а потом поливал грязью миссию в Боспорском царстве. А тут еще Крито пользуется любой возможностью, чтобы смешать тебя с грязью перед остальными бойцами.

В груди Паво полыхнуло. Значит, теперь и этот незнакомец решил над ним потешаться. Но прежде чем он успел огрызнуться, Сальвиан продолжил:

— И все же посмотри на себя: ты все еще на ногах, пока остальные спят, свалившись от усталости. Это многое говорит о тебе, парень. Ты отлично справился с давлением.

Паво замялся, обезоруженный этими словами.

— Я… я мог бы справиться лучше. Мне уже доводилось командовать парнями моложе меня, но никогда — ветеранами вроде этих, вроде Крито.

Сальвиан криво усмехнулся, ткнув большим пальцем через плечо и понизив голос, чтобы ветеран не услышал.

— Крито такой же, как и большинство ветеранов: простой рубака, подставлявший шею под бесчисленные вражеские мечи ради империи, которая относится к нему как к расходному материалу, — неудивительно, что он такая брюзгливая свинья.

Паво ухмыльнулся, вспомнив Зосиму и Кводрата — у обоих нрав был как у медведя с дикого похмелья. Затем он нахмурился; Зосима и Кводрат внушали уважение, несмотря на грубость, но Крито казался злобным до мозга костей, и это тревожило Паво. Казалось, нападки ветерана на его авторитет рождались из чистой ненависти, и ничего более.

— Когда он бросает мне вызов, я чувствую себя так, словно у меня веревка на шее, хочется проглотить собственные слова.

Сальвиан снова полуулыбнулся.

— О да. Неуверенность в себе — та еще зараза. Она и меня мучает — больше, чем я готов признать. Ты ведь из столицы, верно?

— Константинополь у меня в крови, — ответил Паво, нахмурившись. — А что?

— Ну, тогда ты знаешь, сколько там напыщенных ублюдков, которые называют это место своим домом, — напыщенных ублюдков, которые, кажется, родились с готовым ответом на любой вопрос. — Сальвиан ловко кивнул в сторону палатки, где спал Тарквитий.

Паво кивнул.

— Так вот, моя работа — говорить с ними: дебаты, переговоры, споры. Их голоса подобны боевым рогам, а глаза скребут мне душу, когда они пытаются перекричать меня. Мой разум кричит мне, что я неправ, и я просто хочу скрыться от их взглядов, сбежать от конфликта. Я чувствую ту же петлю на шее, что и ты. Но знаешь, что я делаю? Я просто выдерживаю их взгляд, нахожу тишину в своем разуме, позволяю себе переосмыслить свои решения, увидеть силу своих доводов. И уверенность всегда возвращается.

— Да, — пожал плечами Паво, вспоминая колотящееся сердце, дрожащие руки и пересохший рот, когда Крито и его прихлебатели смотрели на него с насмешкой, — но для этого нужно самообладание. Когда Крито сверлит меня взглядом, мне бы хоть имя свое вспомнить, не говоря уж о том, чтобы пересматривать доводы.

Сальвиан кивнул.

— Верно, нервы сдают, когда мы меньше всего этого хотим. Но с этим легко справиться, — пожал плечами посол. — Этому меня научил один старый сенатор прямо перед моими первым публичными дебатами: просто медленно вдохни через нос, — он показал, как это делается, — наполни воздухом легкие… пока живот не раздуется, затем задержи дыхание… и выдохни через рот, — он с шумом выпустил воздух. — Сердце успокоится, и разум очистится от шума в считанные мгновения.

Паво снова улыбнулся.

— Значит, спокойствие — это ключ?

— Чаще всего. Я сбился со счета, сколько раз я переигрывал краснолицего, брызжущего слюной оппонента в зале для дебатов. Но не пойми меня неправильно — бывают случаи, когда грубая сила — единственное решение, — продолжил Сальвиан, — просто используй ее экономно, когда придет время.

Паво нахмурился.

Сальвиан хохотнул, хлопнув его по плечу.

— Ах, я и мои советы. Слова слишком дешевы! Время и опыт принесут тебе все это. Достаточно сказать, парень, что я вижу в тебе задатки отличного командира.

С этими словами посол вздохнул, усадил свое гибкое тело у жаровни, порылся в пеньковой сумке и достал черствый ломоть хлеба. Он отломил кусок и предложил Паво.

Паво взял кусок и жевал, пока они болтали. За разговором ему показалось, что кусачий мороз немного отступил. Они обсуждали свои дома и время, проведенное в Константинополе. Сальвиан рассказывал о старой бабушке, жившей у Великого акведука, и о юности в столичных академиях. Затем он говорил о своих поездках на Запад и Восток, где вел переговоры и с франками, и с персами — и откуда привез те самые восточные туники с воротником.

В ответ Паво рассказал о своей службе в легионе; тон его был легким, когда он вспоминал хорошие моменты, разбавлявшие кровавые будни. Затем он заговорил о годах рабства. Поначалу он говорил настороженно, но быстро раскрылся, когда стало ясно, что Сальвиан уже догадался о его прошлом у сенатора Тарквития. К своему удивлению, Паво обнаружил, что слова льются сами собой, когда он пересказывал некоторые воспоминания из подвала для рабов Тарквития.

Сальвиан нахмурился, подытоживая свои мысли по этому поводу.

— Ни один человек не должен быть рабом другого; сама эта идея отвратительна. Иногда мне кажется, что империя видит себя рабовладельцем покоренного ею мира, извивающейся сущностью, которая может управлять жизнями и обрывать их по своему усмотрению. — Он поднял взгляд на Паво, сузив глаза. — Судя по тому, что ты рассказал о его обращении с тобой и другими рабами, Тарквитий — воплощение этого духа?