Читать книгу 📗 Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович » Страница 19

Кроме Гусятникова и семейства Степановых, колонию покинули Каратеевы и несколько неженатых мужчин. Ка-ратеевы и Степановы отправились в Асунсьон, где главы семейств загодя выхлопотали себе места чиновников: один — в министерстве общественных работ и коммуникаций, другой — в министерстве промышленности и торговли. Оставшиеся колонисты разделились: большинство осталось в "Надежде", но некоторые предпочли выйти из "колхоза" и занялись частной деятельностью.

В Консепсьоне Алёша обнял мать, придерживающую одной рукой большой живот, пожал руку отцу и отошёл к поджидающему его Гусятникову. До отплытия парохода, на котором Степановы и Каратеевы должны были отправиться в Асунсьон, оставалось ещё четыре часа, но Алёша решительно, не оглядываясь, пошёл прочь от пристани.

— Не хочешь родителей усадить на пароход? — спросил Гусятников.

— Лучше уходить сразу, — ответил Алёша и стиснул зубы.

Он изо всех сил старался показать всем, в том числе и себе самому, что он — сильный решительный мужчина и не свернёт с избранного пути, как бы обстоятельства ни понуждали его к этому. На деле же у него на душе скребли даже не кошки, а кровожадные ягуары — именно поэтому он и стремился как можно скорее уйти отсюда. Не хватало ещё без пяти минут солдату разрыдаться в порту, на глазах у всех! Он погладил рукоять висящего у него за спиной "Манлихера", ощупал сумку с немногочисленными личными вещами и патронами.

— Поддерживаю, — сказал Гусятников, — если решил что-то сделать — то делай, а не ищи оправдания, почему ты этого сделать не можешь.

Назад они так и не оглянулись. Расспросив встреченных военных, как пройти в расположение части, они вскоре оказались на окраине Консепсьона перед опущенным шлагбаумом, сделанным из толстой свежеошкуренной ветки дерева. Рядом находился навес, от которого тянулся шнур полевого телефона. Оценив смуглый с бронзовым отливом цвет кожи дежурного офицера и его орлиный профиль, Гусятников заговорил на гуарани, который вместе с Алёшой основательно изучил за последние месяцы.

— Честь имею, — произнёс он, тщательно переведя на местный язык устоявшееся русское выражение, прозвучавшее на гуарани несколько высокопарно. — Мы хотели бы поступить на службу в армию.

Офицер внимательно посмотрел на них и даже наклонил голову, словно взвешивая произнесённые только что слова. Алёше даже почудилось, что ухо, оказавшееся выше другого, чуть шевельнулось.

— Русские? — спросил офицер, очевидно, по акценту определив национальность добровольцев.

— Имеем честь быть ими, — снова споткнувшись на переводе вычурного оборота, ответил Гусятников.

Лицо парагвайца растянулось в улыбке:

— Проходите.

Он обернулся к солдату, сидящему на лавке, сколоченной из неструганых досок:

— Фелипе, проводи господ русских в штаб.

Солдат — молодой, тощий, но державшийся с невероятным достоинством парагваец-гуарани, немного похожий на своего командира, — встал и, доброжелательно кивнув Гусятникову и Алёше, произнёс:

— Прошу идти за мной.

Их принял очень важный полковник, тут же велевший ординарцу подать русским мате в медном калебасе [46]. Гусятников и Алёша за год парагвайского бытия по достоинству оценили преимущества этого бодрящего напитка и приняли угощение с удовольствием. Калебас, стоящий перед полковником, был, как разглядел Гусятников серебряным, местами покрытым патиной, и с причудливым гуаранийским орнаментом.

— Расскажите о себе, — начал спрашивать полковник, посасывая мате через бомбилью [47]. — В каком вы звании, где воевали, каким подразделением командовали? Хотя молодой человек, кажется, слишком юн, чтобы иметь боевой опыт.

— Я капитан, — сказал Гусятников. — Воевал в мировую войну. Потом в Гражданскую. Перед тем как покинуть Россию, командовал ротой. Боевой стаж с пятнадцатого года по ноябрь двадцатого.

— Очень, очень хорошо, — просиял полковник, — ваш боевой опыт очень пригодится. Мы сейчас как раз формируем пехотный батальон из новобранцев. Думаю, вам вполне по силам его возглавить. Учитывая, что испанский вы освоили прекрасно.

— Я готов, — коротко ответил Гусятников. — Кроме испанского, я изучал и гуарани.

Последние слова он произнёс на языке индейцев, и полковник явно пришёл в ещё более приподнятое расположение духа.

— Великолепно! Многие солдаты, особенно из отдалённой местности, совершенно не говорят по-испански. Знание вами языка гуарани сильно упростит командование подчинёнными. — Он взглянул на Алёшу. — Теперь вы, юноша.

Тот сразу заговорил на гуарани:

— Мне девятнадцать лет. Исполняется через три дня. Боевого опыта у меня нет. Но я прошёл военную подготовку и имею знания, достаточные для того, чтобы командовать взводом.

— Очень, очень хорошо, — повторил полковник. — Но вам, юноша, надо будет сдать экзамен на базовые знания и умения по военной профессии. И взводом вы пока совершенно точно командовать не будете. У нас достаточно ветеранов Бокерона и Нанавы, которые проявили себя как отважные и грамотные сержанты и капралы. Им пора расти.

Алёша постарался ничем не выдать своего разочарования. Но полковник всё же заметил, что молодой русский недоволен. Он усмехнулся:

— Не спешите, юноша. Противник силён, и доверять солдатские жизни можно только тем людям, кто имеет боевой опыт. Проявите себя — и будете командовать взводом, а может, и ротой. Если не убьют. На войне по служебной лестнице поднимаются быстро. К сожалению.

Алёша сдал экзамен в тот же день. Полковник и три офицера из штаба дивизии проверили знание им основ тактики, умение оценивать местность применительно к ведению боевых действий разного типа. Алёша основательно извозился в красноватой парагвайской пыли, показывая экзаменаторам, как следует скрытно передвигаться на поле боя и маскироваться от внимательных взглядов вражеских наблюдателей. Ближе к вечеру все направились на стрельбище, чтобы проверить, насколько метко русский доброволец кладёт пули в цель — сначала из "Манлихера", потом из револьвера системы Нагана, который Гусятников одолжил ему для сдачи экзамена.

По возвращении на территорию части экзаменуемого оставили ждать перед штабом. Парагвайские офицеры же отправились совещаться, пригласив и Гусятникова. Когда спустя десять минут ординарец полковника пригласил его зайти в штаб, Алёша увидел перед собой четыре лица, сияющих искренними улыбками, и одно доброжелательнобесстрастное — Гусятникова.

— Поздравляю, Алексей, — споткнувшись на русском имени, произнёс полковник, — вы прекрасно прошли все испытания, и, по нашему общему мнению, ваших знаний и умений вполне достаточно, чтобы командовать взводом. Но!

Он поднял указательный палец вверх и стал похож на мусульманина, утверждающего этим жестом единобожие.

— Но от сложившихся правил я не отступлю. Вы получите в подчинение отделение. В течение месяца вам предстоит научить своих солдат тому, что умеете сами, а дальше война покажет, кто чего достоин. Но, поскольку ваши знания действительно очень неплохи, вы получите воинское звание сержанта первого класса. Это сразу на пять ступеней выше рядового. Поздравляю. А теперь можете идти.

Он пожал Алёше руку, ладонь полковника была узкой, сухой и сильной. При этом штабные офицеры и Гусятников как-то совсем не по-военному зааплодировали.

— Куда же мне идти? — недоумённо спросил Алёша.

Но полковник уже перевёл внимание на Гусятникова:

— Господин капитан, задержитесь. Надо обсудить некоторые вопросы.

Гусятников коротко кивнул и негромко сказал Алёше по-русски:

— Подожди меня у входа. Сейчас со всем разберёмся.

Эту ночь русские добровольцы провели в общежитии для младших офицеров и сержантов, располагавшемся в большой ротной палатке. Кроме них, там были ещё десятка три парагвайцев. В гражданской одежде, кроме них, были лишь трое, а остальные — в потёртой, ношеной форме, но без знаков различия — очевидно, в ожидании нового назначения. Большинство претендентов на офицерские и сержантские должности щеголяли босиком. Гусятников и Алёша уже знали, что любовь парагвайцев к босому хождению имеет корни в тотальной бедности сельского населения. Привычка с детства ходить босиком выработала у селян малую восприимчивость к мелким камням и разнообразным колючкам, которыми так богаты тропики. Алёша ещё в "Надежде" замечал, как босые парагвайцы, увлечённые беседой, почти не замечают препятствий, машинально наступая на тот участок земли, который свободен от травмирующих ногу предметов. А если даже и наступят на что-то, то толстый слой кожи на подошве предохраняет ногу от повреждения или делает его последствия минимальными.