Читать книгу 📗 Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович » Страница 53

Молчание затянулось. Роберто успел выкурить уже почти полсигары.

— Женюсь я, брат, — наконец сказал он, — отец хочет, чтобы уже нынешней весной. Еле его отговорил.

— Поздравляю, — улыбнулся Алёша. — Не торопишься, выходит?

— Невеста хорошая. Красавица, умница, добрая. Я её с детства знаю. У её отца неподалёку богатая эстансия. Приданое дают неплохое. И я уверен, что она будет отличной женой.

— Почему же отложил свадьбу?

— Хочу, чтобы ты тоже был на ней, а пока идёт война, это невозможно. Вот как всё закончится… Шафером у меня будешь. Ты не против?

— А если меня убьют?

— Не убьют.

— Почему ты так уверен?

Роберто как-то странно посмотрел на него:

— Помнишь того боливийского колдуна?

— Помню.

— Тебя не убьют.

Он смотрел как-то странно, словно сквозь Алёшу, которому показалось, что тот, прежний Роберто, вернулся. Тот, кому безразличны цены на говядину и стоимость найма сезонных рабочих на время забоя скота. Настоящий Роберто. "А может, он никуда и не уходил, — мелькнуло в голове, — и это я чего-то не понимаю?"

— Тебя не убьют, — повторил он, — неужели ты этого не чувствуешь?

— Нет, — ответил Алёша.

— Значит, ты не вспомнил.

— Не знаю. Наверное.

Они снова молчали. Роберто потушил докуренную до половины сигару и щелчком пальцев запустил её в траву. Снова внимательно посмотрел на Алёшу:

— Фабиола — моя сестра. У нас разные матери, но один отец.

Алёша почувствовал себя неуютно, хотя он с начала их разговора чувствовал, что Роберто сейчас произнесёт что-то подобное. Его пустили в дом, от всей души желая, чтобы он как можно скорее пришёл в себя после ранения, и делая для этого всё возможное. А он…

— Дон Даниэль знает? — спросил Алёша.

Роберто кивнул:

— Мой отец — очень проницательный человек. Кроме этого, глупо было бы не знать всего, что происходит в эстан-сии, которую он создал на пустом месте. Но он очень уважает тебя. Фабиола сделала выбор, и он признаёт этот выбор.

— Я, наверное, действительно ничего не вспомнил, — медленно произнёс Алёша. — Потому что думал, что только Фелипе о чём-то догадывается.

— Такое в Парагвае случается очень часто, — думая о своём, сказал Роберто. — Никто не будет осуждать девушку, если она родит вне брака. У нас всё ещё огромная разница в количестве мужчин и женщин. Но мне очень хочется, Алёша, чтобы у моей единокровной сестры был настоящий муж. Пусть какая-то другая женщина станет твоей второй, невенчанной женой — как донья Исабель для отца. И…

— Постой, — решительно перебил его Алёша, — дай мне сказать, брат. Мне очень нравится Фабиола, и, думаю, она была бы прекрасной женой, но за время, проведённое в эстансии, я понял, что сельская жизнь — не для меня. Сможет ли она быть счастливой в той жизни, которую я выберу?

— Ты понял всё ещё до того, как попал в "Викторию", — грустно сказал Роберто, — я это знаю, потому что многое вспомнил, как и обещал нам колдун. Но я вижу, что в остальном ты мне сейчас не соврал. Ты действительно хочешь, чтобы Фабиола была счастливой, и действительно жизнь в эстансии будет душить тебя, и скоро тебе станет не хватать воздуха, ты постоянно будешь стремиться к чему-то новому — не к женщинам, нет, — а моя сестра станет страдать оттого, что просто не может понять, почему же ты так мечешься.

— Она беременна? — спросил Алёша.

— Да.

— Я вернусь после войны. Не хочу, чтобы она страдала.

— Тогда страдать будешь ты. А видя это — и она тоже.

— Так что же делать?

— Послезавтра я еду по делам в Асунсьон. Ты должен уехать со мной.

— Я больше не смогу бывать в "Виктории"?

— Ты можешь приезжать сюда когда угодно. Но с Фабиолой тебе до отъезда встречаться не надо.

Роберто встал и направился в сторону дома. Казалось, что этот разговор состарил его лет на двадцать. Походка, и без того неровная из-за протеза, стала напоминать походку моряка, привыкшего ступать по качающейся палубе. Плечи ссутулились, а руки висели вдоль туловища, как плети.

Алёша, несмотря на требование Роберто, попытался всё же встретиться с Фабиолой, но, когда он направился к птичнику, к нему подошёл крепкий работник из числа приближённых к дону Даниэлю, и смущённо сказал:

— Извини, русский. Я тебя уважаю, но Роберто велел не пускать тебя к Фабиоле…

Через два дня Алёша и Роберто на рассвете выехали из "Виктории". Роберто подарил ему коня по имени Эль-Фуэго — Огонь! Крепкого, выносливого, неприхотливого. Статью Эль-Фуэго был далёк от скаковых стандартов ипподрома, и на скачках он не занял бы призового места, но, приученный не бояться выстрелов, для войны годился прекрасно. Почти всю дорогу они ехали молча, снова заночевав за небольшую плату в бедной чакре. Когда к вечеру второго дня въезжали в Асунсьон, Роберто сказал:

— Если ты не вернёшься, я расскажу твоему сыну, что его отец — герой. И знай, Алёша, ты всегда будешь мне братом.

— Переночуешь у нас?

— Спасибо, Алёша, но нет. Много дел, освобожусь поздно, а у вас маленькие дети. Не хочу никого беспокоить.

На том и расстались. Роберто, конечно, никакими делами сейчас заниматься не будет — вечер уже, — но его решение отказаться от ночёвки в доме Алёшиных родителей было понятно. Бывший командир роты разрывался между любовью к сестре и верностью другу, и ему было больно осознавать, что Алёша вряд ли вернётся после войны в "Викторию".

Шла середина сентября, календарная парагвайская весна уже вступила в свои права. Ночи становились душными, а днём царило настоящее пекло, к которому, впрочем, Алёша давно привык. Отец встретил его с радостью, показал купчую на дом, которую оформил у нотариуса всего две недели назад. Мама, по обыкновению, была с детьми.

Брат и сестра встретили его стоя, покачиваясь на некрепких ещё ногах. Александр грыз немногочисленными зубами латексное [106] колечко, а Серафима, увидев старшего брата, перестала пускать ртом пузыри, издала радостный вопль и побежала к нему, тут же споткнувшись и упав на одну из разбросанных по комнате подушек. Не огорчившись, закряхтела, подымаясь с пола, и продолжила путь с прежним энтузиазмом.

Алёша подхватил её на руки, поднял и поцеловал в пухлую розовую щёку. Серафима провела рукой по его лицу и с интересом засунула палец в левое ухо. Подоспевший Александр, нахмурясь, дёргал его за штанину, требуя свою порцию братской любви.

— С вас хоть картину пиши, — улыбнулся отец, — возвращение блудного брата.

Алёша сел в кресло, посадив брата с сестрой на колени. Подошла мама, поцеловала его в лоб:

— Как твоё здоровье, сынок?

— Спасибо, мама, всё хорошо. Почти совсем не болит. Завтра пойду к доктору Антонио, пусть посмотрит.

— Помнишь Рамона? Бакалейщик, через два дома живёт.

— Конечно, — ответил Алёша. — Я ещё у него книжку брал почитать. И на обеде он был, когда меня из госпиталя отпустили.

— Радость у него. Сын вернулся.

— Нашёлся, выходит.

— Три дня как. Хоть без ноги, зато живой. Мария от счастья шальная ходит. А Рамон на радостях пир закатил на всю улицу.

Алёша слушал мать, думая о том, насколько это противоестественная штука — война, если даже увечье может стать поводом для семейного торжества.

— Сходи к ним, Алёша, — сказал отец. — Они будут рады.

— Хорошо, папа. Завтра утром и схожу.

Брат с сестрой заелозили у него на коленях. Серафима, настырно выпятив нижнюю губу, пыталась вырвать изо рта брата латексное кольцо, но тот вцепился в него всеми восемью зубами с такой силой, что девочка, как ни старалась, не могла осуществить задуманное. Она возмущённо пыхтела, потом издала воинственный крик и шлёпнула брата ладошкой по носу. От неожиданности тот разжал челюсти и выпустил кольцо. Серафима тут же перестала вопить и сама вцепилась зубами в латекс. Но Александр не собирался так просто уступать любимую игрушку и укусил её за ребро ладони. Девочка снова закричала, и кольцо, вывалившись изо рта, упало на пол. Теперь кричали оба, да так, что у Алёши даже зачесалось сначала в левом ухе, а потом и в правом.