Читать книгу 📗 Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович » Страница 68

Алёша молча развернул перед ним офицерскую книжку. Изучив её, чиновник протянул ему письмо с таким видом, словно исполнил некое чрезвычайно важное и сложное действие. Потом заставил расписаться в ведомости и потерял к нему интерес. В помещение уже собрались человек пять, ожидающих своей очереди к почтмейстеру.

Решив прочитать письмо после возвращения в казарму, Алёша свернул его вдвое и убрал в нагрудный карман. Застёгивая пуговицу, он на секунду отвлёкся и тут же столкнулся с входящим в помещение пожилым парагвайцем.

— Извините, — машинально произнёс он на гуарани и поднял глаза.

Перед ним стоял профессор Герусов — седой, загорелый, одетый в ту же одежду, что и во время их последней встречи в столице на берегу Парагвая. Старик скользнул по нему взглядом, не узнавая.

— Илья Иннокентьевич! — нерешительно произнёс Алёша.

Совершенно точно, это был профессор. Но на Алёшину реплику он не отреагировал никак. Скользнув ещё раз глазами по лицу, словно мазнул малярной кистью, не сфокусировав на нём взгляд, Герусов не ответил на извинение и направился к конторке почтмейстера. Алёша смотрел ему в спину, недоумевая. Мало того что профессор не узнал его, так ведь должен был ещё год назад уехать из Парагвая. Хотя что он говорил во время их последней встречи? Кажется, о том, что появились какие-то дела? Но узнать-то Алёшу он мог? Хотя… человек пожилой, возможно, с памятью не всё слава богу. Может, снова обратиться к нему по-русски?

Герусов стоял вторым в очереди, внимательно разглядывая что-то на полках почтового отделения. Он выглядел человеком, который чем-то озабочен и совершенно не расположен вступать в беседу. Постояв немного, Алёша недоумённо хмыкнул и вышел на улицу, где его поджидал Блинов. Спустя десять минут они сидели в ближайшем кафе и пили терере, приготовленный на основе апельсинового сока.

— Моё изобретение! — похвастал Блинов. — Сначала, как и все, водой разводил, потом думаю: апельсинов здесь навалом, некоторые ими свиней кормят — ей-богу, не вру. Думаю, чего же добру даром пропадать? Попробовал — понравилось. У меня потом вся рота на апельсиновый терере перешла [127]. Потом и полк.

— А у нас считали, что ты погиб, — сказал Алёша. — Говорили, ты молодого парагвайца собой от взрыва прикрыл.

— Ну, прикрыл, — хохотнул Блинов, — что ж, от этого умирать, что ли? Нет, совсем не обязательно. Так что можешь считать, что слухи о моей смерти оказались преувеличенными. Только не от взрыва, а от пули.

— Что же тогда случилось?

— Мы тогда боливийские позиции штурмовали. Фортин Гуачилья. Слыхал? — Не дождавшись ответа и не сделав паузы, продолжил: — Первую линию обороны взяли, а они во второй засели. Пулемётчик застрочил, чтоб ему оглоблю поперёк горла. А паренёк молодой — ну, взводный мой — только в офицеры произвели. Ну и растерялся. Я его с ног сбил и навалился сверху. Крупный калибр. Неприятная штука. По заднице попало. Да ещё мина неподалёку разорвалась.

Он снова жизнерадостно рассмеялся.

— Почему же прошёл слух, что ты погиб? — удивился Алёша.

— Не знаю. Я ведь тогда сознание потерял. Представляешь — пуля задницу покорябала, а я сознание потерял. Даже неприлично как-то. Может, взрывом оглушило? В неразберихе кто-то и подумал, что меня убили.

Алёша вспомнил бой у Парапити. Тогда от прямого попадания пули из крупнокалиберного пулемёта у боливийского солдата оторвало кисть. Он поёжился: Блинов, кажется, очень везучий человек.

— Я тогда недолго в госпитале лежал, — сказал весёлый Блинов, — две недели, и снова в строй. Потом ещё два раза ранили. Только на этот раз маузерной пулей.

Он ткнул рукой вверх:

— Наверное, я Ему для чего-то нужен, коли так хранит меня.

Алёша хотел сказать, что в таком случае его вообще не ранили бы, но промолчал, улыбнувшись. Блинов нравился ему, напоминая убитого при Каньяда-Стронгест Родриго-Шутника. Неунывающий весельчак, в любой ситуации видящий её хорошую сторону и старающийся не замечать плохую. На таких и заживает всё, как на собаке.

— И теперь куда? — спросил Алёша.

— Через два часа пароход до Асунсьона. Не удивляйся, что я тебя каньей не угостил. Перед дорогой я не пью алкоголя. А тебе в одиночку пить — не по-русски как-то.

— Не по-русски, — согласно улыбнулся Алёша. — Да и нет у меня пристрастия к этому делу.

— Молодец! — похвалил его Блинов. — Будешь в наших краях — заходи. У меня под Энкарнасьоном дом, супруга черноокая ждёт. Кармен — прям как в театре! Доченька подрастает. Марфой назвал. И тесть не из последних людей. Спросишь кого-нибудь из наших — покажут, где меня найти.

— Хорошо, — сказал Алёша и улыбнулся, понимая, что вряд ли судьба занесёт его в те края.

Предчувствие, которое в последние месяцы не раз подсказывало ему, как себя вести, на этот раз говорило: нет, Алёша, не суждено тебе встретиться ещё раз с хорошим человеком Николаем Блиновым. И не потому, что беда какая с ним или с тобой приключится, а просто не суждено. Так уж предначертано, что стёжки ваши, на мгновение соприкоснувшись, разойдутся, чтобы никогда больше не пересечься. Но ни ты, ни он огорчаться по этому поводу не станете. Потому что для каждого судьбой припасён собственный набор событий, и случайная встреча с человеком, пусть и приятным в общении, и вообще крайне симпатичным, так и останется случайной встречей [128].

Блинов продолжал тараторить, очевидно, соскучившись по общению на родном языке. Из его безостановочного монолога Алёша узнал, что Николай поступил на службу сразу после начала активных боевых действий.

— Под Бокерон не успел — уж больно быстро наши там разобрались. А мне надо было роту принимать, солдат обучать. А потом почти всё собрал — и Нанаву, и Сааведру, и Кампо-Гранде. Вот только от Каньяда-Стронгест Бог уберёг. Говорю же — любит Он меня.

— Что же ты из армии ушёл? — спросил Алёша. — Скучно тебе будет в мирной жизни.

— Это неизвестно! — с энтузиазмом возразил Блинов. — В армии сейчас тоска начинается. Армия, видишь ли, Алёша, предназначена для войны, и когда она стоит без дела, в ней становится скучно. Потому как человек в армии связан правилами и обязательствами. А в цивильной жизни я свободен: чем захотел, тем и занимайся. Я ведь почему сразу, как в Парагвай приехал, служить не пошёл? Да потому что войны не было. А потом, когда всё началось, думаю: нет, Коля, тебе в стороне оставаться нельзя. Люди тебя приютили, обогрели, накормили, напоили даже! А сейчас им плохо. Давай, Николай, винтовку на плечо — и ать-два!

— А ты никогда не задумывался, что если бы ты попал в Боливию, то точно так же принял бы их сторону? — спросил Алёша, вспомнив разговоры, начавшиеся ещё во время их с Гусятниковым путешествия из "Надежды" в Консепсьон и продолжившиеся с другими собеседниками. — Не задумывался, на чьей стороне правда?

— Сначала задумывался, — быстро ответил Блинов. — А потом сказал себе: не надо, Коля, ломать себе голову там, где её ломать необязательно. У меня картина мира такая: есть свои и есть враги. Своим — всё, врагам — пулю.

— А может, есть такие, кто и не враги и не свои? С ними как? Им — что?

Блинов задумался, усмехнулся и ответил — на этот раз без обычной своей манеры преувеличенно жизнерадостного речитатива:

— А если бы я себе столько вопросов задавал да разбирался, то Он, — Блинов снова ткнул пальцем вверх, — меня любить перестал бы. Это пусть писатели разбираются, что там да как с разных точек зрения, у них занятие такое. А я считаю, Алёша, каждый человек обязан в жизни разобраться, кто он — свой или враг. А если не то и не другое, то… это как флюгер, что ли? Человек без стержня, без чёткого понимания, кто он такой, для чего на белом свете существует и что должен делать. Я, к счастью, не такой, а вот у тебя, вижу, есть сомнения.

Алёша на мгновение позавидовал Блинову, его чёткой и контрастной картине мира, где всё ясно и понятно. Но тут же подумал, что нет — он не прав. Мир гораздо разнообразнее, чем тому кажется, и разделять людей только лишь на своих и врагов — значит сильно упрощать его. А мир ведь движется в сторону усложнения. На войне разделение людей на своих и врагов, возможно, и оправданно, но в мирной жизни — точно нет. Война — состояние ненормальное, суть разрушение, растрачивание того, что люди создали в мирное время. И созидание, движение по пути прогресса без разнообразия невозможно. Простые условия не создадут сложного продукта, разделение "или-или" способно в лучшем случае заморозить, законсервировать общество, да и то вряд ли. А скорее, всё это станет служить разрушению.