Читать книгу 📗 "Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин"

Он огляделся. Три маленьких окна были затянуты промасленной тканью, пропускавшей в комнату сливочный свет. Чтобы скрасить аскетичность обстановки, дубовые балки потолка были выкрашены в яркие цвета — винно-красный и мшисто-зеленый.

Ансельм подвел его к огню, чтобы тот согрелся. От его влажного плаща поднимался пар. Жена Ансельма принесла ему чашку глинтвейна. Симон отметил, что мать очень похожа на дочь, хотя рыжие кудри Элионоры уже тронула седина.

Когда его глаза привыкли к тусклому свету в доме, он заметил Фабрицию, терпеливо ждавшую в углу. На ней была мягкая серая туника, на шее и запястьях виднелась льняная рубаха, украшенная кружевом. Ему показалось, он уловил слабый запах шафрана от ее последней стирки. Она упражнялась в вышивке, и ее лоб был сосредоточенно нахмурен.

После нескольких бессвязных фраз Ансельм и его жена оставили его у огня с дочерью, которая до этого момента хранила молчание. Они поднялись наверх, в свою комнату.

Он знал, что ему следовало бы расположить ее к себе какой-нибудь непринужденной беседой — о погоде, может, или поинтересоваться узором вышивки, — но, к своему ужасу, обнаружил, что в горле у него пересохло, а руки дрожат. Паника была так сильна, что он, вместо этого, сразу перешел к делу.

— Твой отец сказал мне, что ты желаешь посвятить себя служению Богу.

— Он послал вас сюда отговорить меня, не так ли, отец?

— Он желает, чтобы я удостоверился, обладаешь ли ты для этого нужным нравом.

Симон уселся на свой табурет и отпил вина. Теперь, когда разговор начался, он почувствовал себя немного увереннее. Многих юных дев трогали истории о девах, страдавших за Господа нашего; именно за такие истерические фантазии и был известен их пол. Он знал, что человек его выучки и ума сможет без особого труда разубедить ее в подобных мыслях.

— Не могу сказать, обладаю ли я для этого нужным нравом, отец. Я просто верю, что именно этого желает от меня Бог.

— Откуда такой девушке, как ты, знать помыслы Божьи? Лишь Святой Отец в Риме воистину может постичь божественное, да и Его Святейшество порой признается в своем недоумении.

Фабриция не ответила. Она уставилась на тростник на полу. Какая дерзость!

— Говори, дитя, — сказал он, хотя, возможно, и не стоило называть ее дитя, ведь он был всего на несколько лет ее старше. — Почему ты так думаешь?

Она подняла глаза от пола, и ее пламенный взгляд лишил его дара речи и пробудил в чреслах боль, которую, как он думал, изгнали годы молитв и усердия. Она прикусила губу; его первой мыслью было, что это уловка, чтобы заманить его в ловушку, но потом он допустил, что это может быть просто попытка удержаться от разговора о некоторых личных вещах в его присутствии.

Наконец она сказала:

— Так вы считаете, что смиренной женщине вроде меня грешно желать посвятить свою жизнь Его служению?

На это был легкий ответ; но ее серьезное выражение смутило его. Когда он наконец обрел голос, он напомнил ей, что недостаточно любить Бога, что избранный служитель должен также обладать достаточно крепким нравом, чтобы служить ему должным образом.

— Вы имеете в виду, как епископ? — Это застало его врасплох, ибо о мирских пристрастиях епископа было хорошо известно, хоть и не слишком обсуждалось в городе.

По крайней мере, у него хватило ума на ответ.

— Но вы ведь не собираетесь становиться епископом, не так ли?

— Не думаю, что у меня хватило бы на это сил. Через неделю я бы уже валилась с ног от пьянства и блуда.

Симон не знал, что сказать. Беседа уже выходила из-под его контроля. Пусть она и была всего лишь дочерью каменотеса, но язык у нее был острый, как нож палача.

Она снова опустила взгляд на пол.

— Простите, отец. Иногда мой язык слишком волен.

— Воистину. Мне уже совершенно ясно, что у вас нет ни одного из качеств, необходимых для монашеской жизни. Послушание и смирение — краеугольные камни Устава. Если вы не можете держать язык за зубами, я не вижу, какую службу вы могли бы сослужить Богу.

Почувствовав, что он снова овладел ситуацией, он согрел ноги у очага и рассказал ей истории об Августине и Бенедикте Нурсийском, чтобы показать, что влечет за собой истинная любовь к Богу. Он как раз подходил к теме мученичества святой Агнессы, когда она внезапно посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

— У меня видения, отец. Я вижу то, чего не должна.

Словно она вылила ему на лицо ведро холодной воды. Она его совсем не слушала.

— Какого рода видения?

Она покачала головой.

— Я не могу вам этого сказать.

— Почему нет?

— Вы сочтете это кощунством.

— Об этом судить буду я.

Она уставилась в пол. Снаружи, стуча деревянными башмаками, прошли лудильщики, а священник, звеня ручным колокольчиком, призывал всех молиться за души усопших. Наконец она сказала:

— Я видела женщину, очень похожую на Богоматерь. Только я не думаю, что она настоящая.

Он смотрел, как огонь играет в ее волосах.

— То, что ты видишь вещи, Фабриция, не значит, что они существуют. Юные девушки твоего возраста, прежде чем они… выйдут замуж… славятся подобными фантазиями.

— То есть монах, или священник, или даже монахиня могут увидеть Бога и знать, что это правда, но если это юная девушка, то это своего рода безумие? Это вы хотите сказать, отец?

— Где ты видела подобное?

— Однажды, в Сен-Этьене, когда я молилась у ее святилища. Она сошла со своего пьедестала.

— Она двинулась?

— Да, отец.

Симон вздохнул, изображая снисходительность. Так вот источник ее мнимого благочестия?

— Вы придаете слишком много значения пустым полетам фантазии, Фабриция Беренжер.

— Вы так думаете, отец? — сказала она и посмотрела на него так прямо, что он отвел взгляд. Ему отчаянно хотелось дотронуться до нее.

— Ты должна исповедаться, — сказал он.

— Исповедаться? Разве я согрешила?

— Конечно, ты согрешила!

— Но я не властна над такими вещами.

— Это не имеет значения. В этой… фантазии… она говорила с тобой?

— Говорила. — Она подняла правую руку и положила ее на грудь. — Я чувствовала слова здесь, в своем сердце. — Его глаза проследили за восторженным движением ее пальцев от плеча к груди. Он представил себе фарфоровую мягкость ее груди под хрустящим льном, бледную жилку, питающую набухший бутон ее соска.

Ее кожа пахла бы лавандой и мускусом, а ниже ямочки на животе, видимый лишь в золотом луче солнца, что падал на ее кровать под вечер, был бы пушок тончайших рыже-золотых волос.

Ее спина, извилистая и тонкая, как извивающаяся змея, когда она скользит между его бедер…

Он вскочил на ноги, опрокинув на пол и табурет, и свою медовуху. Дьявол откинул голову и расхохотался. Фабриция испуганно уставилась на него.

— С тобой ничего не поделаешь! — крикнул он и, не сказав больше ни слова, выбежал из дома.

X

Симон знал, что ему больше никогда нельзя возвращаться в дом каменотеса — это было бы чистым безумием и навлекло бы беду. Но он должен был узнать, что Фабриция рассказала Ансельму о его визите, и однажды в церкви Сент-Антуан он подошел к нему под каким-то предлогом. Уходя, он сказал, словно бы между прочим:

— Ваша дочь больше не говорила вам о своем намерении принять Устав? — Он изобразил не более чем праздный интерес.

— Нет, отец, не говорила, хотя она была очень чем-то поглощена. Совсем сама не своя. Почти не разговаривает.

Что-то в глубине души заставило его испытать глубокое удовлетворение.

— Полагаю, я сумел на нее повлиять, — услышал он собственный голос. — Но мне нужно будет поговорить с ней еще раз.

— Конечно, отец. Когда?

— В это воскресенье, — сказал он и оставил каменотеса работать.

Он уходил, одновременно изумленный и потрясенный собственным поступком. «Я делаю это не для личной выгоды, — убеждал он себя, — не ищу власти над ней. Я устроил себе испытание, вот и все, как и было задумано Богом, и на этот раз я докажу свою стойкость. Я восторжествую над собственным плотским началом и приведу эту девушку к истинному пониманию себя, как того желает ее отец».