Читать книгу 📗 "Путешествие на край жизни - Озлю Тезер"

— Дни с тобой — необыкновенные дни, — говорит Орацио.

Он гладит меня по волосам.

После ливня то и дело проглядывает солнце. Но небо всё еще в серых облаках.

Из некоторых казино доносится музыка. Но даже музыка не оживляет эти сады. Напротив, она усиливает меланхолию. Без Орацио я утонула бы в горечи этих чувств. Эта зелень слишком наводит на мысли о самоубийстве.

Теперь здесь, в садах Валентино в Турине, я понимаю, почему в детстве мне было так скучно. Границы детства ужасны. Как холодные ночи детства. Его границы, невозможности, образы, неподвижность — эти узкие рамки детства ужасны. Ужасно, что взрослые считают себя взрослыми, а детей — детьми. В детстве не позволяют переступать границы детства. Но я понимаю, что и в детстве видела мир теми же глазами, у меня в голове были те же мысли, в сердце — те же чувства и интуиция. Годы лишь усилили интуицию, чувства, мысли, восприятие мира, нагромоздили их, вырастили в невыносимый обвал. Но теперь я не в тюрьме детства. Не в изгнании детства. Детство — это заточение. Как город Турин. Отрезок пространства и времени, из которого нужно бежать. Чтобы не отправиться в «путешествие в страну мертвых».

В садах Валентино я понимаю, что мое единственное счастье — в бегстве. От всего. От детства, от боли, любви, наслаждения, привычек, от всех ночей, всех дней, домов, браков, любых семейных уз, от каждой молодой луны, каждой страны, каждой границы, каждой ограниченности, каждой жизни, от этого мира и от иного мира. Каждую ночь я умираю. Затем, убегая от смерти, оживаю вновь. Каждые двадцать четыре часа — и жизнь, и смерть. И впервые за время этого путешествия, в окружении моих писателей, на их улицах, в их кафе, на бульварах, у их могил, в их домах, в краях, где они смотрели на мир, я чувствую, что двойственность, постоянно боровшаяся во мне, сливается в единое «я». Я постигаю всю бесконечность и безграничность вневременности, в которой существую, — позади и впереди меня. Иногда бесконечность кажется мне светом, иногда — серой линией. Но разве ребенок не видел этот свет на холмах Эсентепе?

20 июня, 8:36.

Поезд только что отошел от вокзала Турина. Орацио в белой рубашке и темно-синих брюках остался на семнадцатом пути. Его глубокие черные глаза, тончайшие руки, хрупкое тело, тонкие губы застыли на семнадцатом пути. Затем он исчез в направлении отеля «Рома».

Я еду через пригороды Турина. Скоро начнутся кукурузные поля.

Этот проклятый самый великий одиночка на земле. Как сильно я его люблю.

Вчера я стояла перед домом его сестры. Виа Корсо Пасколи, 9. Звонила в звонок Сини-Павезе несколько раз. Огромное здание с пятью входами. В новом районе города. Сотни окон, за которыми живут сотни семей, — это здание выглядит невыносимо. Особенно в ярком свете июльской жары. Мария, восемьдесят четыре года, живет здесь с дочерью. Дочь никогда не была замужем. Сначала ухаживала за отцом, теперь за матерью. Я думаю о романе Павезе «Одинокие женщины» [24]. Одни люди полны терпения, другие — нетерпения. Я из вторых. Рядом с этим унылым новым зданием я впервые радуюсь его самоубийству. Рада, что он не жил здесь, не переехал в эти новые районы города, не видел этих улиц, этих домов. Этих улиц и фасадов домов, пропитанных пугающе ярким светом. Зачем человеку терпеть такую жизнь? Зачем терпеть эту невыносимую тоску? Зачем терпеть этот яркий, вневременной свет? Зачем нести в себе тоску по самоубийству, рожденную вместе с ним?

Написав это письмо, он идет в редакцию газеты «Унита», где работает.

Для заметки о своей смерти он сам выбирает фотографию. Медленно подготовленное, годами прожитое самоубийство.

Главное кладбище.

Теперь я вижу, как неясный желтый свет, что я видела вечно, растягивается в размерах, равных километровым стенам кладбища. Ничто так не поражало меня. (Я еще не была в концлагерях.)

Образ, превосходящий мечты и воображение. За этими воротами — рай, как его определяет католическая вера? Тишина. Кроме меня, нет посетителей. На километровых стенах — маленькие, маленькие гробовые ниши. На каждой — фотография умершего. На каждой — ваза. В каждой вазе — разноцветные пластиковые цветы. Эти ниши, гробовые ниши, фотографии умерших, цветные пластиковые цветы тянутся вдоль стен кладбища, насколько хватает глаз, спускаясь вниз. Я не могу даже представить, что за концом кладбища дышит Турин. Я рада, что он не лежит между этими стенами, где я вижу нечто за гранью смерти. Его могила — во внутреннем дворе. Зеленый мрамор. За мрамором — красная роза. В мраморных вазах по краям могилы — нетленные искусственные гортензии. На его надгробии тоже есть фотография. Полное боли, хрупкое, мое любимое лицо. Но почему я думаю, что это кладбище, эти искусственные гортензии, этот тяжелый мрамор не сочетаются ни с его личностью, ни с его поэзией? Почему я хочу видеть его могилу только среди холмов Пьемонта, ближе к земле, слышащей шорох кукурузных полей, не превращенной в камень?

В продолжение дня я гуляю с Орацио по садам Валентино. Когда внезапно начинается дождь, мы укрываемся под крышей одного из казино. Я смотрю на эти маленькие постройки, на столы и стулья тех лет. Чуть дальше юноша читает книгу. Хотелось бы, чтобы это был Павезе, но он читает Ницше, «Заратустру».

Я смотрю на реку По сквозь меланхоличные ветви старых, тяжелых деревьев. Крупные капли дождя, падающие на воду, создают удивительное движение. После дождя мы идем по асфальтовой дорожке, соединяющей сады. Орацио держит меня за руку. От горячего асфальта поднимается пар. Мы прикасаемся руками к асфальту. Горячо.

— Здесь красиво, — говорит Орацио.

Позже, стоя на мосту Умберто, я вижу единственный не удушающий вид города.

Нет. Нет. Этот город построен не там, где нужно. Он должен был расти вдоль реки и подниматься к холмам. Ни у одного города нет архитектуры, так сильно наводящей на мысли о самоубийстве, толкающей к нему, как у Турина. Нет. Закрыт для гор. Закрыт для реки По. Закрыт для солнца. Закрыт для неба. Закрыт для дождя. Закрыт для звезд. Закрыт для ветров. Закрыт для всякой открытости и простора. Закрыт для дыхания. Спрятан за галереями, закрывающими всё небо. Галереи с мраморным полом, поддерживаемые тяжелыми каменными колоннами, с потолков которых свисают лампы, ведут к большим, пышным магазинам, к старым кафе с их стульями и столами, к площадям, где стоят пугающие статуи и большие каменные львы. На площадях нет людей. Серые и земляные штукатурки старых зданий всё темнеют, неся в своей тяжести невыносимость времени.

Я смотрю на лестницу первого дома, где он жил, на улице 20 Сентября. Внутренний двор едва пропускает слабый свет. Пустота, ведущая к этажам, тонет во тьме.

С противоположного тротуара я смотрю на его последний дом на Виа Ламармора, 35. Каждый вдох здесь повторяет его самоубийство. Из этого дома он пошел в отель «Рома». Каждая улица замкнута в себе. Каждое здание. Каждый камень. Каждый большой мраморный кусок тротуаров, идущих вдоль галерей, замкнут. Те, кто строил этот город, должно быть, были врагами природы, гор, солнца, облаков, серости сезонов, реки, неба, синевы, дождей, ласкающих порой ветров. Они превратили природу в камень. Заключили человека в созданное его руками. Большие деревянные двери вдоль галерей открываются в пугающие коридоры старых зданий. У этих зданий и бесконечных коридоров нет человеческого масштаба. И страх, страх, сотканный в этом городе, заканчивается на третьем этаже отеля «Рома». На этот этаж и сегодня поднимается тот же лифт, на котором он ехал к смерти. Выйдя из лифта, в темном, без света, коридоре ты доходишь до той комнаты. Открываешь дверь. Тайна просторной комнаты — комнаты самоубийства, с той же кроватью, — ждет тебя. Ты здесь, чтобы прожить его самоубийство? Ты поднимаешься и спускаешься на том же лифте.