Читать книгу 📗 "Другая ветвь - Вун-Сун Еспер"

Ингеборг сидит на табурете у печки и массирует колени. Это началось прошлой зимой. С наступлением холодов у нее болят колени после многократных походов вниз-вверх по лестницам с тяжеленной корзиной белья. По утрам ей трудно сгибать пальцы. У нее улучшается настроение, когда она смотрит на кровать. Новая кровать, новый год, 1906-й.

Сань стоит у окна и смотрит на демонстрацию внизу. До Ингеборг доносятся невнятные крики и иногда звуки, похожие на барабанную дробь.

Что-то заставляет ее подняться и подойти к кровати. Черная точка величиной с булавочную головку посреди нетронутой белизны. Она наклоняется так низко, что различает краснокоричневую головку и ножки клопа, хватает его и раздавливает между большим и указательным пальцами. Подходит к окну, открывает задвижку свободной рукой и выбрасывает клопа на улицу. Холодный ветер врывается внутрь вместе с криками толпы и барабанным боем. После демонстрантов в тонком слое снега остается темный след.

Ингеборг спешит закрыть окно, беспокоясь о здоровье Саня. Он ежится, прижимая подбородок к груди, возможно, подавляет кашель.

Видит ли он там вообще что-нибудь?

Сквозь запотевшее стекло в полосках влаги демонстранты кажутся танцующими тенями, идущими по дну темного оврага. Ингеборг достает тряпку из передника и вытирает влагу сначала с холодного стекла, потом с черного трухлявого подоконника. Когда ветер дует прямо в окно, кажется, что между комнатой и зимой не больше, чем тонкий лист бумаги.

— Против чего выступают эти люди?

— Против того, что кто-то значит больше, чем все остальные, — отвечает Ингеборг.

— Это порядок?

— Порядок? — повторяет она, сомневаясь, что именно Сань имеет в виду.

Сань ничего не объясняет, поэтому она говорит:

— Город растет, а с ним растет и разница между богатыми и бедными.

— Ошибка?

— Не ошибка. Копенгаген — это машина, которая размножает саму себя.

Ингеборг не знает, откуда к ней приходят эти слова, не знает, что она хочет ими сказать. Она поднимает голову, но опускает взгляд, словно ищет в своем теле что-то, что могло бы под твердить ее заявление. Что-то, что заставило бы ее спуститься по лестнице и присоединиться к демонстрации. Но все в ней стремится остаться тут, с Санем. Наверное, она где-то вычитала это.

Сань все еще смотрит вниз, на улицу, когда говорит:

— Копенгаген — старая женщина, красивая и холодная?

Ингеборг не знает, когда впервые заметила это. Сань выглядит бледным. Хотя для китайца это, наверное, невозможно. В те дни, когда Сань много кашляет, его лицо покидают все краски. Но когда он просыпается после хорошего ночного или полуденного сна, когда пьет и ест, к нему возвращается золотистое сияние.

— Давай заварю чай?

— Я сам заварю чай.

— Тогда я принесу воды, а ты займешься чаем.

— Я просто стою тут у окна… как птица, — говорит он.

— Ну, тогда смотри за клопами, — говорит Ингеборг, вешает мокрую тряпку на спинку стула у печки и берет ведро за ручку.

Ей больше по душе, когда она уходит, а он остается, и все равно она оборачивается и смотрит на его темный силуэт у окна.

На лестничной площадке изо рта у нее облаком идет пар. Движется она слегка согнувшись, не распрямляя ноги до конца, чтобы не разбудить боль в коленях. Ступеньки скрипят под ногами, словно хрупкий лед. На левой лодыжке повязка: напоролась на длинный гвоздь на бельевом чердаке. Рана очень долго не заживает, будто ничто не в силах зарасти во влажном и холодном климате. Единственное, что растет, кроме числа клопов, — волосы и ногти Саня. Ингеборг кажется, что она видит, насколько выросли его похожие на перламутр ногти за одну ночь. Ногти на его изящных руках — словно самостоятельные существа, твердые, гладкие и почти невосприимчивые к грязи. Сама она стыдится своих ногтей — маленькие и неровные, грязные, вдавленные в красную морщинистую плоть рук. Но если она говорит об этом, Сань берет ее руки и подносит к губам, и, когда он целует их, она обращает внимание, насколько у него длинные ресницы. Скоро ей придется и их подстричь.

Спустя пару месяцев после нападения волосы Саня отросли достаточно, чтобы собрать их в косичку. Сначала в небольшой хвостик на шее, потом — в длинную черную ленту вдоль спины. Вскоре он снова стоит в солнечных лучах у окна и долго расчесывает свои волосы. Он не хочет говорить о нападении или заявлять в полицию. Отмахивается от происшедшего, будто упал в водосточную канаву и разбился почти до смерти. Сань не выглядит напуганным, просто криво улыбается, словно его застигло ненастье. Ин-ге-борг. Как можно обвинить в чем-то непогоду?

Как только косичка снова отросла, он начинает выходить на улицу, когда захочет. Иногда Ингеборг кажется, что она замечает, как он морщится от боли, когда садится в определенном положении, прижимая правую ладонь к ребрам на левом боку. Ингеборг не раз думала, не замешаны ли в этом те двое, хотя и понимает, насколько это абсурдно. Весь этот город полон мужчин с недобрыми намерениями.

Свет постепенно меркнет, хотя до вечера февральской субботы еще далеко, и кажется, что во дворе, на дне которого стоит и смотрит вверх Ингеборг, давно наступили сумерки. Легко можно усомниться, дотягиваются ли сюда вообще солнечные лучи. Она прислушивается, но не слышит демонстрантов: ни криков, ни малейшего отзвука барабанов. С неба бесконечно медленно падают огромные редкие снежинки.

Колонка взвизгивает, как раненый зверь, когда она берется за ледяной рычаг, у них есть чай, немного картошки и они сами. У нее кривится рот. И да, еще клопы.

Когда она ставит ведро под ржавый кран, она замечает движение в подворотне. Первая ее мысль: «Те двое», — тут же сменяется другой, потому что она понимает, что это женская фигура. Теперь Ингеборг думает: «Какой счет она принесла?» Отмечает, что это молодая девушка. Не ее сестра Бетти София. Другая, посланная кем-то, кому они задолжали. Тут Ингеборг приходит в голову мысль, что незнакомка, возможно, зашла в подворотню передохнуть. Возможно, она работает семь дней в неделю с раннего утра до позднего вечера. Падает на постель в ледяной каморке размером с гроб и едва успевает почувствовать под собой матрас, как уже снова должна вставать. Единственный отдых для нее — пять дней летом, когда ей разрешают навестить родных в деревне и помочь со собором урожая, и еще те короткие перерывы, которые она делает тайком, прячась в подворотне вроде этой. В таком случае Ингеборг будет последней, кто погонит ее прочь.

Долгое хрупкое мгновение, похожее на снежинку перед ее лицом, Ингеборг видит в незнакомке подругу. Она выпускает рычаг колонки и идет к воротам. Девушка закутана в платки, словно мумия. Теперь Ингеборг различает, что она держит что-то в руках. Она принесла им еды? Но кто послал ее? Даниэльсены? Одна из состоятельных семей города? Те, кто приглашал Саня в Сендермаркен, чтобы за столом присутствовала диковинка?

Девушка стоит неподвижно.

— Ты Ингеборг? — спрашивает она.

— Да. А ты кто?

— Ты знаешь китайца… Саня?

— Ты знаешь Саня?

Голос Ингеборг звучит будто эхо сказанного девушкой.

— Это его, — говорит она.

— Ты о чем? — спрашивает Ингеборг.

— Просто возьми.

Девушка протягивает сверток, Ингеборг машинально поднимает руки и ахает, не в силах выговорить ни слова. Она стоит в подворотне и смотрит вслед незнакомке, выходящей за ворота, повесив голову. Сверток теплый и весит больше, чем хлеб. Когда что-то шевелится в руках, Ингеборг чуть не роняет свернутый из одеяла кулек и делает шаг назад. Она слышит внутри чмокающий звук и видит клочок угольно-черных сальных волос.

Ребенок. Она зажмурилась и покачала головой, но сомнений нет.

Ингеборг держит сверток на вытянутых руках. Пошатываясь, идет обратно к колонке. Вспоминает, как в детстве они с Петером стояли у колодца на Тагенсвай и смотрели, как камушки падают вниз, чтобы услышать далекий всплеск. Мысль вызывает у нее смутное беспокойство.