Читать книгу 📗 "Другая ветвь - Вун-Сун Еспер"

7

Ингеборг лежит без сна. Сразу после пробуждения ей часто кажется, будто она облысела. Руки тянутся вверх, чтобы проверить волосы, но она удерживает их между коленями и прислушивается. Не слышно ничего, кроме ее собственного дыхания, неровного и отрывистого, словно она только что вынырнула из кошмара. Но она ничего не помнит. Ингеборг не снятся сны: она либо бодрствует, либо крепко спит. Просыпается она с головной болью, которая иногда продолжается несколько дней — с утра до ночи.

Ингеборг садится в постели, не чувствуя волос на голове. Долго сидит на краю кровати в своей чердачной комнате, зажав руки между бедер. Она не успевает предотвратить движение: подбородок дергается вправо. Это нарушение придуманных ею правил, но оно ни к чему не приводит: ни один волосок не касается лопаток, ничто не скользит по шее. Она не чувствует даже малейшего щекочущего прикосновения, и от этого хочется кричать.

Утро такое ранее, что еще совсем темно. Вся квартира, весь дом, вся улица Ранцаусгаде спит. Ингеборг встает с напряженной шеей и вздернутыми плечами. Она едва может выпрямиться в своей узкой комнатушке с косым потолком, понижающимся в сторону заднего двора. Тут есть полоса примерно в метр шириной, по которой она может двигаться, не рискуя расшибить лоб о стену или потолок. Вдох, закрытые глаза, и вот она идет, словно по канату, ставя пятку одной ноги точно перед носком другой, слегка раскинув руки в стороны. Даже теперь ей приходится подавлять желание вцепиться в кожу головы. Нужно добраться от кровати к зеркалу, не пытаясь дотянуться до волос, которых нет. Бывало, Ингеборг приходилось кусать себе тыльную сторону кисти, чтобы пресечь порыв. Пятка перед носком, пятка перед носком, она останавливается, зная, что, если вытянет руку, сможет коснуться зеркала. Удерживает дыхание и открывает глаза. Лунный свет падает через окно в крыше над ее левым плечом, и из этого света вырастают ее волосы: закрывают половину лица, переходят на макушку и, когда она наклоняет голову к другому плечу, волной скользят вниз, окутывая плечи.

Она испытывает облегчение. Воздух, застрявший на полпути в груди, заполняет легкие, и уже с первым глубоким вдохом на Ингеборг накатывает короткое головокружительное опьянение. Она поднимает руки, зарывается пальцами в волосы и убеждает себя, что она просто обычная молодая девушка.

Генриетта как-то сказала, что у Ингеборг красивые ноги. Это произошло в ее день рождения, и Ингеборг удивилась и одновременно испугалась. Она приподнимает подол ночной рубашки, поворачивается и вертит ногами, будто это чужеродные объекты. Как выглядят ноги сестер, например Бетти Софии или Элизабет, она, конечно же, знает, но ей не нравится думать о ногах или каких-либо других частях тела как об объектах оценки, подобных пирожным, которые должны выглядеть аппетитно. Ноги — это не рыба, которую выбирают в ящиках на Гаммельстранн, и не сало в палатках у церкви Святого Николая. Если у тебя две ноги, ты нормальный, и все. Напоминание о том, что ноги могут говорить миру нечто гораздо большее, беспокоит Ингеборг. До сих пор она использовала ноги исключительно, чтобы передвигаться, и ей не хочется иметь ничего общего с женщинами, оголяющимися на Фарвегаде и Лаксегаде.

Возможно, она унаследовала ноги от матери, которой не знает?

Ингеборг опускает ночную рубашку и поднимает взгляд. Сразу вспомнилась женщина с одним глазом. Она стояла на заднем дворе, когда Ингеборг вышла из уборной. Пришлось дать ей старого хлеба. Сгорбленная нищенка недовольно заворчала и поковыляла со двора на тощих ногах.

Спустя четырнадцать дней женщина с одним глазом появилась снова, когда Ингеборг оттирала противень. Нищенка неотрывно смотрела на нее, как будто только ее и ждала. На сей раз она поблагодарила за хлеб. От изношенного темного мужского пальто и обтрепавшегося линялого платья исходила вонь, и Ингеборг пришлось дышать через рот.

Женщина не была одноглазой. Просто левое веко закрывало глазное яблоко, но не до конца. Внизу оставалась узкая полоска мерцающего белка, и, казалось, под веком может происходить все что угодно. Ингеборг смутилась, как будто неприглядный вид попрошайки был чистым маскарадом, а глаз на самом деле — неоценимым бриллиантом. И она потеряла дар речи, когда нищенка зло прошипела:

— Чего ты от меня хочешь?

Ингеборг смотрела в ее открытый рот с пеньками янтарножелтых кривых зубов, казалось, способных в любой момент погрузиться в кровоточащие десны. А потом женщина изменилась, будто по волшебству, морщины разгладились и она впервые улыбнулась.

— Ты выросла хорошим человеком, — вот что она сказала.

Сказала и подняла руку к лицу Ингеборг. Та не двинулась с места, но нищенка покачала головой, уронила руку и потащилась прочь со двора, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Ингеборг смотрела в опустевшие ворота. Знала ли ее эта женщина? Перепутала ее с кем-то или же все, что она говорила, было обыкновенной бессмыслицей?

Нищенка повернула направо. Шла ли она в работный дом «Ладегорден» за городом?

Ингеборг задерживает взгляд в зеркале и касается его поверхности указательным пальцем.

«Тебе просто нужно больше улыбаться», — сказала Генриетта вдобавок к комплименту о ногах. А сколько раз Ингеборг говорили, что она выглядит усталой? Одно время домашние звали ее Засоней. Не принесет ли Засоня молочные бутылки? Но на самом деле все наоборот. Ингеборг всегда бодра и не понимает, откуда у нее тяжелые веки.

Она еще раз рассматривает свои ноги, сияющие в лунном свете. Ей начинает казаться, что сияние исходит изнутри нее. Ингеборг хмурится. Она заставляет себя стоять на одном месте, пока ноги не становятся просто ногами.

Ингеборг отрывается от зеркала и поворачивается к окну в крыше. Четыре маленьких стекла запотели до непрозрачности. Капельки попадают на волосы и руку, когда она толкает окно, чтобы открыть. Прохладный мягкий воздух несет резкие запахи с мыловарни, находящейся в соседнем дворе. Свинцово-серое небо проглядывает через угольно-черную, дико разросшуюся крону каштана. Она пережила зиму. Весну. Ее комната больше похожа на кладовку. Она не изолирована, зимой на одеяло наметает снег из окна, снежинки застревают в ресницах Ингеборг. Но она довольна. Это в тысячу раз лучше, чем делить одну из комнат внизу, в квартире, с другими детьми.

Она оглядывается через плечо, как птица, прощающаяся со своим гнездом. Узкая неубранная кровать, очертания табуретки, кротовая кучка книг на полу, одежда, висящая на короткой перекладине, словно квадратная тень в углу.

Ей не нужно никуда идти, но, когда она открывает окошко, на мгновение кажется, будто что-то ждет ее там, снаружи. Она чувствует, как ветер играет с локонами на шее. Маленький листок приклеивается к оконной раме. В полутьме он выглядит серым, но на самом деле он скорее всего светло-зеленый. Разве он не должен быть на ветке? Оставаться там все лето, расти, набирать силу, становиться гибче в сочленениях. Впитывать солнечное тепло и давать тень, пока совсем не пожелтеет, пока не станет хрупким и огненно-оранжевым; тогда, наконец, он оторвется от родной ветки, закружится и исчезнет в осеннем шторме. Таков ход жизни.

Ингеборг знает за собой эту слабость: она может замереть в булочной и смотреть вокруг, ничего не видя, потерявшись в собственных мыслях. К тому же она слишком мало улыбается. Какая разница, на дереве листок или нет?

8

— Ты спишь?

— Нет.

— Тебе приснился кошмар?

— Вроде нет, — отвечает Ци.

— Хорошо.

Сань прислушивается. Деревенская семья спит. Мужчина, вероятно, дежурит на улице. Саню кажется, что откуда-то доносится звук копыт. Можно ли измерить страх или в конце концов он просто заполняет собой все? Ци дважды спросил о семье Саня, но так и не получил ответа.

— Что там такое? — спрашивает мальчик.

— Ничего, — говорит Сань. — Есть хочешь?

— Да нет вроде.