Читать книгу 📗 "Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар"
Глава XVIII
На следующий день Дориан не выходил из дома и почти все время провел в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и вместе с тем безразличный к жизни. Он никуда не мог деться от осознания того, что за ним охотятся, следят, пытаются его схватить. Если гобелен чуть покачивался от сквозняка, его бросало в дрожь. Опавшие листья, наносимые ветром на оконные стекла, наводили его на мысль о неосуществленных намерениях и горьких сожалениях. Закрывая глаза, он вновь видел лицо моряка, который сквозь затуманенное стекло вглядывался внутрь оранжереи, и ужас с новой силой сжимал его сердце.
Но, возможно, эту ночную картину расплаты нарисовала его фантазия, явив ему чудовищный образ мстителя. Реальную жизнь наполняет хаос, тогда как в воображении, хотя бы отчасти, всегда присутствует логика. Именно воображение пускает раскаяние плестись по следам греха. И оно же заставляет каждое преступление порождать уродливое потомство. В обычном мире реальных фактов зло не несет наказания и добро не получает награду. Успех достается сильным, неудачи – слабым, только и всего. Кроме того, если бы какой-нибудь чужак рыскал вокруг дома, его увидели бы слуги или сторожа. Если бы на клумбах заметили чьи-то следы, садовники наверняка бы об этом доложили. Нет сомнения – у него просто разыгралось воображение. Брат Сибил Вейн вовсе не приходил его убивать. Он уплыл на корабле и утонул в объятых зимою морях. Уж кто-кто, а этот моряк не представляет угрозы. Он ведь даже не знает, кто такой Дориан, просто не может этого знать. Маска юности спасла его.
И все-таки, даже если это не более, чем иллюзия, страшно подумать, каких жутких призраков совесть способна вызывать к жизни, придавать им зримые формы и заставлять появляться перед глазами! Во что превратится его жизнь, если денно и нощно призрачные жертвы совершенных им преступлений будут глядеть на него из безмолвных углов, насмехаться над ним из тайных убежищ, нашептывать на ухо во время застолий, будить его, спящего, своими ледяными пальцами! Когда эта мысль проникла в сознание Дориана, он побледнел от ужаса и в воздухе будто повеяло холодом. Боже, какое нашло на него помрачение рассудка, что он смог убить своего друга! Как страшно было вспоминать ту сцену! Он вновь видел всё. Каждая жуткая подробность вставала перед глазами и наполняла ужасом. Из пещеры Времени поднимался фантом его греха, страшный, окутанный кроваво-красной пеленой. Когда лорд Генри зашел к Дориану в шесть часов, тот рыдал так горько, что казалось, словно сердце его вот-вот разорвется.
Только на третий день он решился выйти из дома. Что-то в чистом воздухе зимнего утра, наполненном сосновым ароматом, как будто вернуло ему веселость и радость жизни. Но перемену вызвал не только окружающий мир. Собственная природа Дориана восстала против чрезмерных страданий, готовых поколебать и омрачить ее идеальную безмятежность. Так всегда бывает с утонченными и чуткими натурами. Сильные страсти, если их не укротить, сокрушают такого человека. Они либо убивают его, либо умирают сами. Несерьезные беды и неглубокая любовь живут долго, тогда как великое горе и великая любовь погибают по причине своей огромности. К тому же Дориан убедил себя, что стал жертвой собственного, пораженного ужасом воображения, а потому теперь воспринимал свои страхи с жалостью и изрядной долей презрения.
После завтрака он больше часа гулял с герцогиней в саду, потом проехал через парк и присоединился к тем гостям, что отправились на охоту. Трава была покрыта хрустящим инеем, словно солью. Небо походило на перевернутую чашу из голубого металла. Края тихого, поросшего камышами озера лежали под тонкой корочкой льда.
На углу соснового леса он заметил сэра Джеффри Клустена, брата герцогини, который выбрасывал из ружья две использованные гильзы. Дориан выскочил из экипажа и, приказав конюшему отвести кобылу домой, направился к своему гостю сквозь заросли сухого папоротника и нестриженого кустарника.
– Как сегодня охота, Джеффри? Удалась? – спросил он.
– Не очень, Дориан. Думаю, птицы в основном перелетели на поле. Будем надеяться, что после обеда, когда сменим место, нам повезет больше.
Дориан неторопливо пошел рядом. Холодный, ароматный воздух, коричневато-красные огоньки, мерцающие в лесу, временами хриплые крики загонщиков и следом за ними отрывистые ружейные выстрелы – все это завораживало его и наполняло чувством восхитительной свободы. Его целиком охватило беззаботное счастье, абсолютная, безотчетная радость.
Вдруг ярдах в двадцати от них из-за бугорка, поросшего сухой травой, показались поднятые уши с черными кончиками, и тут же, отталкиваясь длинными лапками и летя далеко вперед, помчался заяц. Он рванул к зарослям ольхи. Сэр Джеффри поднял ружье, но грациозность заячьих прыжков странным образом пленила Дориана.
– Не стреляйте в него, Джеффри! Пусть живет! – неожиданно для самого себя воскликнул он.
– Что за чепуха, Дориан! – рассмеялся его гость, и стоило зайцу прыгнуть в кусты, как раздался выстрел. Они услышали два крика: один, страшный, – крик раненого зайца, и другой, еще более ужасный, – вопль человека в предсмертной агонии.
– Боже правый! Я попал в загонщика! – воскликнул сэр Джеффри. – Какой осел полез прямо под огонь! Прекратите стрелять! – крикнул он что есть силы. – Человек ранен!
Старший егерь подбежал к ним с палкой в руке.
– Где, сэр? Где? – кричал он.
По всей линии стрельба прекратилась.
– Там, – отвечал рассерженный сэр Джеффри и торопливо направился к ольшанику. – Какого дьявола вы не отвели людей от линии огня? Испортили мне сегодняшнюю охоту.
Дориан смотрел, как егерь с сэром Джеффри полезли в заросли, не боясь поцарапаться о тонкие, гнущиеся ветки и раздвигая руками ветви потолще. Через несколько мгновений оба выбрались из ольшаника и вытащили на свет тело. Дориан в ужасе отвернулся. Ему подумалось, что его везде преследует несчастье. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, точно ли умер тот человек, и егерь ответил, что да, точно. Лес вдруг как будто ожил: замелькали лица, затопали мириады ног, загудели голоса. Крупный фазан с медно-красной грудкой пролетел среди ветвей над головой Дориана, шумно хлопая крыльями.
Прошло несколько мгновений, которые Дориану в его смятенном состоянии показались бесконечными, мучительными часами. Но вот он почувствовал на своем плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулся.
– Дориан, – сказал лорд Генри, – будет лучше объявить всем, что охота на сегодня закончилась. Продолжать было бы как-то неуместно.
– Хорошо бы она прекратилась навсегда, Гарри, – с горечью ответил Дориан. – Любая охота омерзительна и жестока. А тот человек?.. – он не смог договорить.
– Боюсь, что да, – ответил лорд Генри. – Весь заряд попал ему в грудь. Скорее всего, он умер почти мгновенно. Пойдем домой.
Они прошли бок о бок ярдов пятьдесят по направлению к главной аллее и все время молчали. Потом Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с глубоким вздохом:
– Это дурной знак, Гарри, это очень дурной знак.
– Ты о чем? Ах, видимо, о несчастном случае. Но что поделать, мой друг? Парень сам виноват. Зачем он полез под ружья? Нас с тобою это вовсе не касается. Конечно, для Джеффри ситуация сложилась весьма неловкая. Нехорошо дырявить загонщиков. Люди могут подумать, что он всегда палит куда попало. А это не так. Джеффри – очень меткий стрелок. Впрочем, какой смысл об этом говорить?
Дориан покачал головой.
– Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас произойдет нечто ужасное. Быть может, со мной, – добавил он, проведя рукой по глазам, как будто желая снять боль.
