Читать книгу 📗 Изощрённые убийства. Щель (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси

Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие — их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало — об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице — четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.

Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.

Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в жизни комиссара полиции Бернда Шмидта. Воспоминание о гибком, танцующем силуэте Кэнди Далфер быстро улетучилось из его мыслей.

*

Это случилось в те дни, когда на Восточном фронте у реки Гнилой Тикич громоздились горы трупов, а вдоль берегов плавали солдаты с выражениями изумления, застывшими на мертвых лицах. Для Уве Пуппеля это был уже третий военный поход, и как минимум на два похода больше, чем он мог вынести. Прошла целая вечность с тех пор, как эсэсовский мундир вызывал у него чувство гордости. Чувство, которое когда-то пробуждали в нем громоподобные речи Гитлера по радио, бесследно исчезло.

Он сидел, сжимая в руке винтовку, и смотрел на искореженные танки и бесконечные клубы дыма, когда рядом разорвался снаряд, унесший жизни всех вокруг. Когда солдаты тылового дозора обнаружили его в состоянии полного оцепенения, они подумывали положить конец его жалкому существованию, но по какой-то причине все же затащили в кузов грузовика и увезли. Иногда имело смысл немного подлечить тех, кто пережил снарядный шок.

И теперь, сидя в санитарном поезде, увозившем его обратно в Германию, он в глубине души понимал, что сделал свой последний выстрел. Боль и страх полностью завладели им, и тот прежний Уве, который когда-то стоял с вытянутой в приветствии рукой под знаменами со свастикой, исчез навсегда.

— Ничего, ребята, мы вас живо на ноги поставим, — воркующе говорила медсестра. — Месячишко дома, и снова в строй. Пусть эти большевики знают, что мы так просто не сдаемся.

Именно эти слова заставили его прыгнуть на ходу из поезда. Именно поэтому он покатился кубарем по насыпи, пока вокруг свистели пули, а затем, голодный и измученный, пробирался по ночам обратно в Люнен, где его ждала любимая Зигрид.

Когда она открыла дверь, по ее лицу пробежала гримаса, не выражавшая ни капли радости.

Он прижал ее к себе и сказал, что больше никогда ее не оставит. Что война для него окончена. Уве был абсолютно уверен, что услышит слова облегчения и нежности, но реакция Зигрид оказалась совсем иной.

— И ты собираешься прятаться здесь?

Он посмотрел на нее, пытаясь отогнать любые другие варианты.

— Сдается мне, война скоро закончится, Зигрид. Я спрячусь на чердаке. Там есть все необходимое, тебе нужно только приносить мне еду.

— Если тебя найдут, нас обоих казнят, ты разве не понимаешь? А если меня и не казнят, то квартиру я потеряю точно. И что мне тогда делать?

Он покачал головой. Никто его не найдет. Он жил в этой квартире с самого детства и прекрасно знал, что люк на чердак во внутреннем коридоре устроен так, что снизу его совершенно не видно. Его отец был искусным мастером и когда-то даже важным человеком в городе. О нем вообще можно было вспомнить много хорошего.

На первом этаже здания располагалась городская сберегательная касса, а под самой крышей директор банка разрешил его отцу обустроить собственное фотоателье. Оно было отлично утеплено обрывками газет и деревянными панелями. Более ста квадратных метров пространства под массивными стропилами. Фотолаборатория, уголок для чтения, мини-кухня с самоваром. Был даже крошечный туалет. Сами они жили на соседней улице, но в этом ателье отец проводил все свое немногочисленное свободное время, отдаваясь страсти всей жизни — фотографированию родного Люнена. Уникальные альбомы, собиравшиеся десятилетиями, которые Уве тоже научился ценить. Память о временах, когда жизнь была куда более милостива к людям.

Затем грянула Великая депрессия и разорила отца Уве. Они с директором сберегательной кассы вели совместные дела, и кризис лишил отца всего, сделав банкира сказочно богатым. Но директор оказался человеком чести и в качестве компенсации предоставил отцу бессрочное право пользования квартирой прямо под ателье. «Ты, а после тебя твой сын, его семья и потомки сможете оставаться здесь», — пообещал он отцу Уве. Чтобы освободить место, архивы и кабинет директора перенесли этажом ниже.

Во время авианалетов в мае 1943 года отец и мать Уве погибли в доме дедушки с бабушкой, и молодой Уве унаследовал квартиру, право на которую семья приобрела по давности владения. Позже к нему переехала Зигрид. В своих опасениях она была абсолютно права. Если его найдут на чердаке, его казнят за дезертирство, и тогда она лишится жилья. Это было очевидно, ведь детей у них не было — их отношения просто не успели зайти так далеко. Настоящей брачной ночи у них так и не случилось. Сразу после того как они наспех обвенчались в церкви Святой Марии, его отправили на фронт. Зигрид была благочестивой католической девушкой, поэтому до свадьбы он не мог позволить себе лишнего. И все же в его памяти жили сладкие воспоминания о поцелуях на танцполе в кинотеатре «Лихтбург» и о том, как они сидели в темном зале, сжимая влажные от волнения ладони друг друга. Не такой уж святой она была.

Да и заглядывались они друг на друга уже очень давно.

— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он однажды, после многих месяцев помолвки, увлекая ее за собой по винтовой лестнице городской церкви Святого Георгия в потайную комнатку позади органа. И там, прижавшись к мехам, он, несмотря на слабое сопротивление, получил дозволение прикоснуться к ее лону. Восхитительные мгновения.

Именно то волнующее чувство, что он испытал тогда на церковной лестнице, вновь пробудилось в нем, когда она следом за ним поднялась по стремянке на чердак.

Он снял военную форму, нашел в шкафу старую рабочую одежду отца, переоделся и сел в комнате, где бесконечными рядами выстроились фотоальбомы. «1940–1941» — значилось на корешке последнего. Война и дефицит фотоматериалов положили конец этому увлечению.

В первую же ночь на чердаке он услышал доносившийся из Дортмунда грохот бомбежек, но молиться Богу не стал. На Восточном фронте он наслушался предостаточно молитв, возносимых к небесам впустую.

Нет, Бога больше не было. По крайней мере, для них. Бомбы продолжали падать, и этот грохот казался нескончаемым.

В последующие месяцы, когда Зигрид поднималась к нему с едой, она смотрела на него холодными глазами, словно они никогда и не любили друг друга. Было очевидно, что в ней все еще жили тяжелые воспоминания о каторжном труде. Работа в поле вплотную к угольным шахтам. Кашель отца, который испустил дух в сорок пять лет. Черные от угольной пыли уголки губ брата, когда тот поднимался из забоя. К такой жизни она возвращаться не собиралась. Теперь она жила в одном из лучших домов Люнена и твердо намеревалась остаться здесь. Ради этого ей пришлось молча нести на своих плечах страшное клеймо жены дезертира.

Он несколько раз пытался сблизиться с ней, обнимал за талию и грудь, но она уклонялась, твердя, что это невозможно. Кто мог бы оказаться отцом ребенка, если она забеременеет? Как это объяснить? Но дело было не только в этом. Любовь умерла. Страсть тоже угасла.