Читать книгу 📗 Изощрённые убийства. Щель (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси

Впервые он увидел ее улыбку лишь примерно через год, когда она поднялась на чердак вместе с его кузеном. К тому времени он уже пару дней не слышал сирен воздушной тревоги, зато до него доносился грохот танков, и он решил, что пришла пора спускаться.

— Это англичане, Герберт? — спросил он двоюродного брата.

И тут Зигрид улыбнулась и покачала головой. Немецкие войска вернулись, сказала она. Вермахт и русские договорились и повернули оружие против союзников. Гитлеровский Третий рейх стал реальностью, а свинья Черчилль был убит в результате покушения. Сталин, Муссолини и Гитлер стали братьями по оружию, а остальной мир сложил оружие.

Для Уве этот шок был подобен землетрясению. Весь его мир рухнул.

— Тебе нельзя спускаться, — сказала она. — Тебя выставят посреди улицы Штурмовиков и расстреляют. Да ты и лучшего не заслуживаешь, — добавила она с отвращением во взгляде.

А кузен рассказал ему, что все уже сняли форму и теперь трудятся на благо отечества, своего гордого национал-социалистического Третьего рейха.

В последующие годы он видел ее нечасто. Она поднималась дважды в день, изредка заглядывал кузен. И никогда они не задерживались дольше пяти минут. Он жаловался, что время между их визитами тянется бесконечно, и тогда они стали время от времени приносить ему стопки книг, которые он перечитывал снова и снова. Вскоре он прочитал уже более пятисот томов, а стопки все росли и росли.

Когда он попросил газет, она холодно посмотрела на него:

— Газеты? Их запретили сразу после окончания войны. Да и зачем они нам? От них были одни дурные вести. Гитлер знает, что делает. Теперь у нас на душе покой.

Никаких газет — неужели все зашло так далеко?

— Тогда дай мне радиоприемник, они-то ведь еще существуют.

— С чего ты взял? — спросила она.

Он подвел ее к фронтону крыши, выходящему на Боркер-штрассе, где утеплитель из старых газет лежал не так плотно и где он обычно приникал глазом к щели, за которой виднелся дневной свет.

— Вот здесь, — показал он пальцем. — Отсюда через щелку видно соседний дом напротив. Разве то на крыше не радиоантенны?

Она с ужасом заглянула в щель, тут же прикрыла ее ладонью и потрясенно посмотрела на Уве.

— Если кто-нибудь увидит свет, пробивающийся отсюда, тебе конец. Ты понятия не имеешь, что сейчас делают с теми, кто прятался во время войны и пытается показаться теперь. Все становится только хуже, Уве. Ты должен немедленно заделать эту щель.

Он снова потребовал радиоприемник, но она отказала, заявив, что все аппараты теперь оснащены устройствами слежения, позволяющими запеленговать каждый прибор. По закону разрешено иметь лишь одно радио на семью, и свое она ему не отдаст.

Тогда он умолял разрешить ему спускаться вниз хотя бы на полчаса, когда передают новости, но она запретила и это. Риск был слишком велик. Любой мог услышать его шаги.

— Но как же Герберт? Наши шаги звучат одинаково. Могли бы подумать, что это он.

— Все соседи знают, когда он приходит. Они видят его мотоцикл на улице. Ты никуда не спустишься, — отрезала она. — Придется ждать лучших времен.

Но Уве не стал заделывать щель. Напротив, он слегка сдвинул черепицу, расширив поле зрения. Когда он смотрел в эту щелку, он на мгновение возвращался в реальный мир. Полоска неба, шпиль церкви Святой Марии, несколько крыш и пара окон. До слез прекрасный вид на красивую дугу горизонта Люнена. Эти крыши, книги и отцовские фотографии стали всей его жизнью, а окно мансарды прямо напротив — единственным светлым огоньком. Вечерний свет в нем, женщина, расчесывающая волосы по утрам и проплывающая мимо так легко, что это дарило пищу для его мечтаний.

Шло время, и уже тысяча книг тяжелым грузом лежала на полу его крошечного чердачного кабинета.

— Я тут подумал, — спросил он однажды, когда Зигрид принесла очередную стопку книг. — Почему вы носите мне только старые романы, изданные еще до войны?

— Почему? — переспросила Зигрид. — Ты что, забыл про костры из книг? В наши дни издается только специальная литература, которую студенты могут брать бесплатно.

Уве потрясенно обхватил голову руками. Надо же, до чего все докатилось.

В первые годы его раздражало, что он почти не слышит звуков из квартиры снизу, но постепенно он привык к тишине и нашел покой в размеренном дневном ритме, нарушаемом лишь тем, что Зигрид приносила ему еду. Он мог безмятежно вглядываться в щель или погружаться в старые фотографии. Воображать ржание и стук копыт лошадей на мостовой перед молочной лавкой на Гартенштрассе, вспоминать кряканье уток в пруду у красивой старой садовой беседки. Милые сердцу воспоминания о лицах людей, чья жизнь уже давно подошла к концу.

Примерно тогда же Зигрид стала выглядеть как-то одутловато, ей было все тяжелее двигаться, и в один прекрасный день кузен переселился в квартиру снизу и взял на себя заботу о еде для Уве. Он объяснил, что дело серьезное: Зигрид уже давно больна и теперь лежит в больнице Святой Марии. «Что-то с кишечником», — сказал он.

Когда она вернулась домой, в ее глазах светилось какое-то странное умиротворение, словно она вручила свою судьбу Господу. Она ничего не объяснила, но через пару дней Уве услышал из комнат внизу слабый детский плач. На его вопросы она ответила, что лежала в палате с молодой одинокой роженицей, которая умерла во время родов, и в знак благодарности за собственное исцеление решила забрать сироту себе. И что отныне она будет жить ради этого ребенка, раз уж Уве в сложившихся несчастных обстоятельствах не может подарить ей дитя. «С этого момента ты должен быть еще осторожнее, — строго предупредила она. — У детей острый слух и безграничное любопытство. Теперь мы будем подниматься только тогда, когда ребенок спит». Она взяла его за руку, подчеркивая важность своих слов: «И ты должен быть благодарен. Если бы не зарплата твоего кузена на металлургическом заводе Кайзера, нам всем было бы нечего есть. Понимаешь?»

Затем она вкратце описала ему, как выглядит мир за пределами их дома. Работы в городе почти нет. Гитлер скончался, а его преемник оказался далеко не того масштаба. От прежнего строя осталась лишь голая идеология, но былая эффективность канула в прошлое. Такова была суровая реальность для Германии и жителей Люнена.

Со временем Уве смирился со своей участью. Здесь, на чердаке, он обрел покой и безопасность, и с тех пор, как Зигрид официально объявила его погибшим на фронте, минуло уже много десятилетий. Десятки лет сменяли друг друга, прекрасную женщину из дома напротив давно унесли на кладбище, а дом чуть дальше по улице сровняли с землей. Он видел, как грузовики вывозили обломки кирпичей и привозили новые материалы. До него доносился неумолчный уличный шум.

— Что происходит в городе? — изредка спрашивал он. И Зигрид рассказывала о строительстве военных казарм и о полицейском участке, который теперь перенесли прямо за их дом, после того как старую ратушу снесли.

С годами он стал подмечать, как снуют туда-сюда полицейские машины и как время от времени меняется вой их сирен. Иногда ему удавалось краем глаза разглядеть их сквозь щель, когда они проносились мимо. Автомобили вдруг стали острее и угловатее, а с годами их резкие очертания снова округлились.

Уве смотрел на крыши и поражался тому, что над этим городом все еще довлеет злой рок. Зло было настолько неискоренимым, что его надежда на свободную жизнь угасла окончательно. Иногда он спрашивал Зигрид, неужели до сих пор нет никакой возможности выбраться отсюда. И всякий раз она отвечала, что на всех выездах из города идут проверки.

— У тебя нет никаких документов. Если тебя остановят, тебе нечего будет сказать. На свободе ты не протянешь и суток.

Он видел, как седеют ее волосы и как увядают остатки женственности. Да и его кузен растерял за эти годы тот юношеский задор, что когда-то светился в его глазах. А снизу все доносились голоса смеющихся взрослых, сменяясь плачем и смехом новых детей.

— Моя маленькая девочка сама стала мамой, — как-то поделилась Зигрид, и он улыбнулся этой мысли.