Читать книгу 📗 "Ресторан «У Винсента» - Соль Чэин"

Сержант поднялся, тяжелой поступью обошел казарму и, выбрав самого щуплого новобранца, попытался повалить его на пол. Пару минут солдатик держался, но, почувствовав на себе взгляды остальных дедов, быстро рухнул ничком.

— Ах ты, сука! Спортом занимался раньше?

— Так точно!

— И каким?

— В младшей школе ходил на тхэквондо!

— Вот и я о чем. Всего лишь походил на тхэквондо в детстве — и какой результат. — Сержант дернул плечом и вытер пот со лба. — Потому и надо быть скромным, врубаетесь? А скромность откуда берется? Правильно, из воображения. А что появляется от скромности? Способность к контролю! Это научный факт. Скромность от воображения, а способность к контролю — от скромности! Поняли, салаги?

Пинсын ненадолго задумался о том, что в таком случае «дистанция» тоже должна исходить из «воображения», но, понятное дело, не нашел в себе смелости озвучить свои сомнения вслух. В этот момент сержант вдруг позвал его по имени:

— Эй, Чон Пинсын.

— Так точно, рядовой Чон Пинсын!

— Какой третий пункт я назвал?

Третий? Пинсын точно знал ответ: контроль. Но ведь сержант сказал, что «способность к контролю» вытекает из «скромности». Пинсын считал, что, если нужно перечислить три пункта, они никак не могут включать в себя друг друга и образовывать причинно-следственную связь. Он был уверен, что эту простую истину должен понимать и сержант. Еще десять минут назад правильным ответом был «контроль», но сейчас все могло измениться. Что же ему ответить?

— Не знаешь, сука? Ты что, меня не слушал?

— Никак нет!

— Тогда отвечай!

Пинсын колебался. Он почувствовал, как сосед незаметно постучал его по бедру. Это был знак сказать хоть что-нибудь. Если Пинсын ляпнет глупость, всему отряду придется страдать от произвола сержанта. Коллективная ответственность. Деды очень любили это выражение.

Сержант схватил Пинсына за плечо и обманчиво мягким тоном спросил:

— Так, что было первым?

— Дистанция!

— Правильно, дистанция. А второе?

— Скромность!

— Молодец, скромность. Вот видишь, все ты помнишь. Только гляньте, какая хорошая память. А третье?

Пинсын плотно сжал губы. С одной стороны, сразу напрашивается ответ «контроль». Но почему он не может просто сказать это? Даже чувствуя на себе злобные взгляды сослуживцев, Пинсын не мог выдавить эти два слога. Неужели потому, что названные сержантом качества нельзя было логично разделить на три равноценных пункта?

Не может быть.

На собственном опыте Пинсын уже знал: сержант что-то задумал и просто хотел поиздеваться над ним. И не важно, что Пинсын скажет.

— Так что?

Сержант поднес ухо к его лицу. Пинсын сглотнул.

— Контроль... — прошептал он, и, как и ожидалось, сержант сжал руку в кулак и легонько постучал жертву по щеке.

— Разве я говорил что-то про контроль? Я говорил про способность к контролю, во втором пункте. И что, думаешь, я бы назвал то же самое в третьем? Я идиот, по-твоему? Сука, я, по-твоему...

Как и следовало ожидать. Он опять попался. Теперь нужно изо всех сил постараться, чтобы выкрутиться. Что же ответить? Пинсын должен был во что бы то ни стало приковать все внимание сержанта к себе. Иначе наказание коснется всех. Лучше испробовать на себе кулаки одного, чем ненависть десятерых.

— Никак нет! Прошу прощения! Я только что вспомнил правильный ответ!

— Вспомнил? — удивленно выпучил глаза сержант. — И что же это? Ну, говори!

Как, должно быть, интересно наблюдать за дрожащим от страха человеком, который от отчаяния внезапно заявляет, что вспомнил то, чего не было. Именно об этом думал Пинсын в тот момент. Не зря каждую ночь он ворочался без сна, размышляя о том, чего не хватает сержанту по отношению к новобранцам и особенно к Пинсыну, которого тот любил мучить чаще других.

Пинсын набрал в легкие побольше воздуха и выкрикнул:

— Умение поставить себя на место другого! *

— Я же ясно дал понять, что не стоит вам приходить. Почему вы меня не послушались? Почему? Я ведь говорил. Я говорил не приходить сегодня, зачем нужно было настаивать, — бормотал Пинсын, прикрыв глаза ладонью. Дыхание перехватило. Он извлек из кармана салфетку и с шумом прочистил нос. — Это все ваша вина, вы сами виноваты. Как вы могли так поступить? Я же сказал, что больше не принимаю бронирования, так нет, вы настояли, пожадничали и причинили мне такую боль. И что я должен делать? Из-за вашей жадности у меня теперь сердце кровью обливается. Я ведь надеялся, что мне хотя бы семьи убивать не придется!

С этими словами он в очередной раз выстрелил в стену. Осколки плитки разлетелись в разные стороны. Чоннан слегка дернула плечами, но не стала ни кричать, ни складывать ладони в умоляющем жесте. Вместо этого женщина медленно выпрямилась. Колени и поясницу начало ломить, она больше не могла оставаться в согнутом положении. Расправив плечи, Чоннан коротко вздохнула и молча уставилась на мужчину, который стоял прямо перед ее глазами.

Она поняла все с первого взгляда.

Чоннан отличалась исключительной наблюдательностью. Люди не осознавали, что это вовсе не врожденный талант, а следствие обостренного инстинкта выживания. Ёнчжу находила его утомительным, но Чоннан ничего не могла с собой поделать.

Чоннан из чувства морального долга не хотела, чтобы другие испытали на своей шкуре те ужасы, что выпали на ее долю. У нее были добрые намерения, в какой-то степени. В частности, она считала, что во что бы то ни стало должна защитить свою дочь и ее друзей. Стоит этим детям вырасти и стать полноценными членами общества, как они сразу оценят по достоинству ее усилия.

Ёнчжу заблуждалась. Чоннан испытывала любовь не только лишь к дочери. Ей всегда хотелось иметь рядом кого-то, кому она могла бы отдать всю любовь без остатка, а взамен получить благодарность и возможность «доминировать». Она считала, что заслуживает этого. И вовсе не обязательно, чтобы это была ее родная кровинка.

В силу своей наблюдательности Чоннан не могла расслабиться ни на мгновение. Многие вещи открывались только ее глазу, словно небеса наделили ее особым даром. Наблюдая за Ёнчжу и ее подругами, она ясно видела их скрытые чаяния. Влажные фантазии, которыми нельзя поделиться даже с самыми близкими друзьями. Так было и в тот день, когда Чоннан показала им видео для взрослых. Глядя на девочек, которые, сидя на полу с раскрасневшимися щеками, исподтишка двигали бедрами, Чоннан была страшно довольна собой — смелой, хладнокровной и рассудительной женщиной, способной дать детям настоящее половое просвещение. Подумаешь, они содрогались от ужаса, когда в довершение к видео Чоннан подробно описала им другие отвратительные сцены.

Я защищаю их вместо родителей, которые понятия не имеют, что происходит в головах собственных дочерей. Чоннан была уверена, что в мире слишком много безответственных и безразличных родителей. Если уж родили детей — а они об этом не просили — в этот огромный, страшный мир, то нужно положить всю жизнь на то, чтобы их защитить. Чоннан считала, что чувствовала бы себя намного счастливее, будь у нее не одна Ёнчжу, а целая сотня детей, которых она могла бы воспитывать по своему усмотрению.

Чоннан впилась глазами в мужчину, стоящего прямо перед ней. Вместо страха ее захватило чувство триумфа. Она же говорила, мир — это отвратительное, пугающее, страшное место. Дочь никогда не верила ее увещеваниям.

— Я же велел не выходить в коридор, — произнес мужчина, однако его голос звучал не сурово, а, скорее, слегка застенчиво. — А, или вы решились? Пожертвуете собой?

— Что?

— Вы решили, что спасете дочь, а сами умрете?

За спиной Чоннан кто-то шумно втянул воздух. Это была Ёнчжу, она до сих пор не вышла в коридор. Чоннан могла четко представить себе выражение лица дочери, которую она выносила и в муках родила: ожидание. Вот-вот оно сменится ликованием, когда мать подстрелят. Думаешь, я не знала? Не так-то легко неизменно окружать любовью дочь и одновременно притворяться, будто не замечаешь, что она ненавидит родную мать, растившую ее в атмосфере абсолютной заботы.