Читать книгу 📗 "Сладкая штучка - Даффилд Кит"

– Но… если он бил детей в школе… об этом бы стало известно… Об этом бы все в городе узнали.

– Твой папаша не бил детей, – говорит Сэм, и я вижу, что это дорого ему стоит. – Он бил только мою сестру.

Смотрю ему в глаза, и тут у меня в подсознании всплывают обрывки сделанных накануне под воздействием шетландского виски откровений.

Гарольд Беккет хотел сына. Он хотел мальчика.

А девочки, девочки хороши только для битья.

Пейдж безвольно опускает руки и признается:

– Он говорил, что я из плохой, из бедной семьи. Говорил, что может делать со мной все, что захочет, и моим родителям будет все равно… Ну и он был прав…

Я смотрю на Пейдж, потом на ее брата, и у меня такое чувство, будто голова наполнилась гелием и вот-вот оторвется от шеи. Мне-то всегда казалось, что, кроме меня, никого не было, что я была единственным грязным секретом отца. Но этот город превратил Гарольда Райана в полубога и так сделал его неприкасаемым.

Отец выступал в роли судьи и присяжных Хэвипорта в одном флаконе, он судил семьи других, а его семья тем временем давно прогнила насквозь.

– Он всегда бил меня одним и тем же ремнем, – продолжает Пейдж, и ее голос от волнения становится совсем тоненьким. – Ремнем с пряжкой. С тяжелой такой пряжкой, на ней еще была гравировка. Выпуклая такая – якорь, такой же, как на гербе школы.

Якорь.

Резко поворачиваюсь к Пейдж:

– Что ты сказала?

– На пряжке был… якорь, – запинаясь, отвечает Пейдж, и ее глаза наполняются слезами. – Он бил меня этой пряжкой.

Такое чувство, будто меня в грудь ударили, да так, что ребра затрещали. Поворачиваюсь ко всем спиной, прижимаю кулак к груди, а в голове мелькают картинки:

Якорь, увитый канатом, зеленый и мокрый.

Якорь на школьном, вытравленном на арке гербе.

ЛУЧШЕЕ БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ.

– О… господи…

Надо мной покачивается черный кожаный ремень, как маятник в напольных часах.

Символ надежды.

Мне восемь лет, я, совершенно беспомощная, стою на четвереньках в отцовском кабинете. Смотрю на свои ладони с широко расставленными пальцами, жду, когда это закончится. Но шлепки и выворачивание кистей – это не самое худшее. Это всего лишь то, что сохранилось у меня в памяти.

А ремень был его гранд-финалом.

Вчера Бабуля на пирсе не пыталась предсказать мое будущее, она показывала мне мое прошлое. Черный, вывалившийся из ее рта язык – это ремень, который вытягивают из петель.

Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.

– Беккет?

Заставляю себя поднять голову, но при этом одной рукой держусь за живот.

Пейдж стоит прямо передо мной и хмурится:

– Ты в порядке?

Стискиваю зубы, тяжело сглатываю и только после этого отвечаю:

– Ух… да. Я в порядке.

Пейдж проводит запястьем по покрасневшим от слез глазам.

– Мы правда не хотели, чтобы ты пострадала. Мы думали, ты уехала.

– Все хорошо… я тебе верю…

– А тогда ей никто не верил, – перебивает меня Сэм, сверкая от злости глазами. – Сестра пыталась рассказать учителям, но они от нее отмахивались, говорили, что она все выдумывает или, даже хуже, специально наговаривает на хорошего человека.

Ну еще бы, конечно, учителя ее не слушали, она ведь была робкой девочкой из проблемной семьи. Мой отец выбрал ее, потому что за ней никто не присматривал, такой была его тактика.

Пейдж сутулится и вся дрожит. Господи, какая же она маленькая. Представляю, какой беззащитной она была в детстве.

– А потом я перестала, – тихо говорит Пейдж.

Ее брат ощеривается на меня.

– То, что твой папаша с ней делал, – говорит он, – это ее сломало, и после такого она так и не оправилась.

Я вижу, как у него подрагивают пальцы, кажется, он сам весь вибрирует от нервного напряжения. Его слова звенят у меня в ушах.

Она так и не оправилась.

– А теперь… – Пейдж взмахом руки указывает в направлении Умбра-лейн. – Теперь они хотят сделать из его дома приют для детей. Это неправильно, потому что он делал детям больно. Я знаю, что не была у него первой, знаю, потому что он сам мне сказал. Он сказал, что была другая девочка, но она уехала и поэтому… он выбрал меня.

Я внимательно рассматриваю лицо Пейдж, линию подбородка, тоненькие морщинки в уголках глаз. На вид она примерно моего возраста, так что не поступила бы в среднюю школу Хэвипорта до того, как меня отправили в школу-интернат. И без меня отцу понадобилась замена – легкая жертва, девочка для битья, которая будет все безропотно терпеть.

– Мне жаль, Пейдж. Правда жаль.

Она судорожно передергивает плечами:

– Ты не виновата.

Да нет, Пейдж, в том, что случилось с тобой, частично виновата и я, ведь ты послужила для отца моей заменой.

– Он твой отец, но это же не значит, что мы теперь должны на тебя злиться, верно? – говорит Пейдж и, глядя на брата, повторяет: – Верно же?

Сэм скрещивает руки на груди и переступает с ноги на ногу. На меня старается не смотреть. Похоже, причиной наших с ним стычек в баре все-таки были не только какие-то его гомофобные наскоки.

– Ага, – неохотно признает Сэм. – Как скажешь.

С очередным порывом ветра с моросящим дождем понимаю, что вся продрогла, обхватываю себя руками и натыкаюсь на мокрый локоть. Смотрю на пальцы – они в крови. Вспоминаю, что ободрала локоть об асфальт, когда налетела на Пейдж и повалила ее на землю. От вида крови на пальцах комок подкатывает к горлу.

Вспоминаю, как нависала над Пейдж, испытывая какую-то животную потребность ударить ее, причинить ей боль… Те же дикие эмоции накатили на меня в «Рекерс» на прошлой неделе. То есть не один раз. Да, мой отец был абьюзером, но, кроме этого, он еще умудрился проникнуть внутрь меня и поселился во мне, как раковая опухоль в здоровом организме.

Может, не стоит тратить силы на то, чтобы вытравить его из своих воспоминаний, может, лучше сосредоточиться на том, чтобы ему не уподобиться?

– Мне надо идти, – бормочу я и отступаю от Пейдж и Сэма с приятелями.

Пейдж протягивает руку, как будто пытается меня удержать.

– Прости, что так тебя напугала. – По ее бледному лицу вижу, что она искренне мне сочувствует, а потом она как будто сама чего-то пугается. – Подожди, ты расскажешь пожарным?

– Нет… не расскажу. Даже не волнуйся из-за этого. Я ведь, в общем, я чувствую… – Мельком смотрю на Сэма и заканчиваю: – моя семья вроде как у тебя в долгу.

Пейдж слабо улыбается:

– Спасибо.

Я разворачиваюсь и в одиночестве иду обратно к Чарнел-хаусу. Колени дрожат, зубы клацают от холода, в голове один вопрос: «С чем столкнусь, когда снова переступлю порог этого дома?»

По мере того как приближаюсь к Умбра-лейн, на меня из предрассветного тумана надвигается дом.

Пожар потушен, парадные двери широко распахнуты. В углу здания, там, где отцовский кабинет, зияет, словно огнестрельная рана в боку зверя, черная дыра. Там, где языки огня тянулись под углом по кирпичной стене к крыше, остались черные следы, которые теперь похожи на черную хитроватую улыбочку, с которой дом приветствует мое возвращение.

Ко мне направляется крепкий, симпатичный пожарный с зажатым под мышкой шлемом. Сигнальные огни пожарных машин у него за спиной заливают пространство вокруг бледным голубым светом.

– Привет, – говорит пожарный. – Вы – Беккет Райан?

Откидываю мокрую челку со лба.

– Да, я.

– А мы тут понять не можем, куда вы подевались, – слегка хмурясь, признается пожарный.

Я оглядываюсь через плечо, как будто меня на чем-то подловили.

– О… а, ну да. Простите. Я просто… – показываю на Чарнел-хаус. – Это дом моего детства, невыносимо было стоять тут и смотреть, как он горит.

Пожарный сочувственно кивает:

– Да-да, конечно, понимаю. – Потом обращается к своей коллеге: – Софи, принеси одеяло, хорошо? – Софи показывает ему большой палец, и он снова обращается ко мне: – Слушайте, пожар потушен, ситуация под контролем. Наибольший ущерб нанесен первому этажу. Обстановка в кабинете уничтожена, но точно могу вам сказать – все ваши вещи от пожара не пострадали, разве только дымом пропахли… Причем надолго, если не навсегда.