Читать книгу 📗 "Сладкая штучка - Даффилд Кит"

Я поглубже засовываю руки в карманы.

– В общем, по итогу, – смягчая тон, продолжает пожарный, – дом вполне себе сохранился. Понимаю, вам нелегко, но, поверьте, все могло быть гораздо хуже.

Смотрю на дом, на его бдительные окна и черную ухмылку, и где-то в душе даже хочу, чтобы все было хуже. Гораздо хуже.

– Вы правы. Спасибо.

Пожарный вздыхает и перекладывает шлем под другую руку.

– Вам есть куда пойти?

Я смотрю вниз по улице. Не знаю, который точно час, но утро определенно на подходе. Можно пойти на пляж и встретить восход.

– Да, есть такое место.

Пожарный кивает, потом быстро так оглядывает меня с головы до ног, и тут я понимаю, что, возможно, у меня лифчик просвечивает через мокрую футболку.

– Слушайте, – пожарный откашливается, – если вы тут немного задержитесь, мы быстро убедимся, что все в порядке, а потом проводим вас в дом и вы сможете переодеться в сухое, взять телефон, ну и все, что посчитаете нужным.

– Да, это было бы здорово, спасибо.

Появляется его коллега Софи с одеялом из фольги, из тех, что обычно раздают на финише марафонцам.

– Вот, Эд, держи.

Она передает одеяло Эду, а вместе с ним еще и какую-то почерневшую полоску ткани, и при этом что-то шепчет ему на ухо.

– Спасибо, Софи. – Эд укутывает меня в одеяло и добавляет, обращаясь к коллеге: – Сейчас подойду.

Софи, уходя от нас, слабо мне улыбается и достает из кармана телефон.

Эд покачивает на руке в перчатке полоску ткани, как будто ее взвешивает.

– Э-э… Мисс Райан, в нашем городе есть кто-то, кто мог бы желать вам зла?

Ну, всего-то около восьми тысяч человек.

– Не знаю, вряд ли, никто на ум не приходит, – небрежно, насколько могу, отвечаю я и укутываюсь в похрустывающее одеяло из фольги.

Эд на протянутой перед собой руке демонстрирует болтающуюся полоску темной ткани.

– Это было найдено в вашем доме всего в нескольких футах от разбитого эркерного окна.

С задумчивым видом выпячиваю нижнюю губу:

– Не понимаю.

– Вы слышали о коктейле Молотова? Знаете, что это такое?

Неуверенно киваю в ответ, а сама смотрю на Софи, которая отошла к воротам и теперь говорит с кем-то по телефону.

Улавливаю только одно слово – «констебль».

– Если это то, о чем я думаю, – продолжает Эд, слегка понизив голос, – получается, кто-то хотел вам навредить. Вы уверены, что среди местных нет никого, кто, скажем, затаил на вас обиду?

Сейчас Пейдж, Сэм и его доморощенная банда уже наверняка отступили далеко от Умбра-лейн и находятся на пути домой. Вспоминаю лицо Пейдж. Сколько же боли и обиды скопилось в ней за все эти годы. Вряд ли она сможет так просто стряхнуть с себя этот груз.

А что касается моего отца, то мы с ней очень даже похожи.

– Навряд ли, – отвечаю я Эду, гадая, читает ли он «Вестник Хэвипорта». – Я ведь вернулась сюда всего пару недель назад.

Эд шумно выдыхает и сует черную тряпку в карман штанов.

– Ну хорошо, если что припомните, дайте знать, договорились?

– Конечно, – вру я, наслаждаясь теплом, что дарит одеяло из похрустывающей фольги. – Обязательно.

Полчаса спустя дом объявлен безопасным, и Эд провожает меня по садовой дорожке к открытой парадной двери. На пороге я нерешительно останавливаюсь, вдыхаю запах жженой древесины и, слегка пошатнувшись, хватаюсь рукой за косяк.

Огонь превратил коридор в какую-то зловещего вида дыру с неровными, как ствол дерева, стенами. Добрался он и до антикварной люстры родителей, и когда я на секунду поднимаю голову, вижу не люстру, а свисающего с потолка жуткого паука с расставленными лапами.

– Мисс Райан?

Огонь бушует под потолком, языки пламени превращаются в раскаленные докрасна щупальца. В дальнем углу, съежившись, сидит моя воображаемая подруга. Она поворачивается ко мне, рот ее открыт, глаза как две черные пещеры.

– С вами все в порядке, мисс Райан?

– А? Что?

Эд появляется в поле моего зрения. Он хмурится и смотрит внутрь дома.

– Если хотите, могу подняться за вашими вещами, а вы тут постоите.

Вдыхаю воздух сквозь зубы.

– О… Нет, я в порядке. Все нормально.

Захожу в дом, медленно иду к лестнице, а дом скрипит и стонет у меня под ногами (уверена, что громче, чем раньше).

Эд остается ждать меня внизу, а я поднимаюсь на лестничную площадку. Поднимаясь, стараюсь не касаться закопченных перил. Наверху, к собственному удивлению, обнаруживаю, что верхняя половина дома практически не изменилась, только все пропахло дымом и на полу какие-то странные подпалины. Если бы я, до того как сюда поднялась, не прошла через этот ад кромешный, никогда бы не догадалась, что в доме был пожар.

У себя в комнате сразу направляюсь к чемодану и переодеваюсь в сухую одежду; все время поглядываю на мобильный на прикроватном столике. Знаю, что должна его включить, но пока еще не готова иметь дело с потоком сообщений от Линн.

По одному бедствию за раз. На сегодня с меня хватит пожара.

Убираю телефон и ноутбук в сумку и выхожу из комнаты, а когда прохожу мимо родительской спальни, что-то в их комнате привлекает мое внимание. Останавливаюсь. На стуле, как это было в день моего приезда и все последующие за ним, на спинке стула висит отцовский ремень.

Он всегда бил меня одним и тем же ремнем.

Мельком смотрю вниз на ожидающего меня Эда.

Замечаю, что у этого красавца имеется небольшая лысина. С виду он чувствует себя там вполне комфортно, поэтому тихо прохожу в родительскую спальню и подхожу к стулу.

Сердце тяжело грохочет в груди. А когда становится отчетливо видна гравировка на пряжке – величественные изгибы якоря, ребристые витки каната, – вдруг понимаю, что мне нечем дышать.

Раньше я не была в этом уверена, но теперь точно знаю, что меня били именно этим ремнем. И били не раз или два.

Чуть ли не до крови прикусив язык, беру ремень, как будто это ядовитая змея, а пряжка – ее голова. Отстегнув пряжку, под влиянием момента убираю ее в карман, а сам ремень зашвыриваю через комнату на кровать. Ремень сползает с кровати на пол и сворачивается в кольцо.

В последний раз оглядываю комнату: так далеко внутрь после первой ночи в доме я не заходила. Мне здесь все еще жутковато, как будто со смертью матери время в этих четырех стенах остановилось, и я прокралась сюда непрошеной гостьей через мембрану, разделяющую прошлое и настоящее.

Мамины тапочки по-прежнему под туалетным столиком с зеркалом, один лежит на боку. Покрывала сбились вокруг оставшегося после ее тела отпечатка. На столике аккуратно разложены ее украшения и безделушки: деревянная шкатулка с крышкой с цветочным орнаментом, сникшая орхидея и два-три тюбика с кремом для рук и для лица. Здесь же рядом со стеклянным пузырьком духов лежит фотография отца.

Сердце сбивается с ритма, мурашки бегут по коже. Даже после просмотра любительского видео у Надии дома мне очень непривычно снова после стольких лет видеть его лицо. Как долго лежит здесь это фото? Так проводила мама свои последние дни? Сидела за туалетным столиком и рассматривала старые фотографии? Цеплялась за отцовский призрак?

Часть меня хочет развернуться и бежать из этой комнаты, уехать и больше никогда не возвращаться. Но другая моя часть хочет поближе рассмотреть фото отца, посмотреть ему прямо в глаза.

Снизу долетают приглушенные голоса пожарных. Прижимая сумку к боку, пересекаю комнату, с опаской, как будто могу получить удар током, беру фотографию. От собственного дыхания закладывает уши. Отец выглядит молодо. Здесь ему чуть за сорок, он гладко выбрит и вообще красивый, а судя по стене из красного кирпича и игровому полю, на фоне которых сделан снимок, легко догадаться, что дело было в средней школе Хэвипорта. Он смотрит куда-то вдаль, возможно на группу своих любимых учеников. Вид у него счастливый и умиротворенный, а улыбка в точности как та, которую я видела на большом экране в домашнем кинотеатре у Надии, и, что хуже всего, она искренняя.