Читать книгу 📗 Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович » Страница 60

— До первой кровянки! — пояснили они, и все их дружно поддержали.

Дворами, мимо кинотеатра «Искра» и мимо Института холода с огромным круглым зеркалом, стационарно установленным у ограды и нацеленным в зимнее небо, класс по начинающим чернеть мартовским сугробам отправился в дубовую рощицу за Ивановской улицей. Оба участника конфликта жили поблизости. Степка был круглолицый, ни с кем особенно не друживший толстячок, а Барсов — маленький, невзрачный, но очень задиристый. К тому же еще второгодник. Но на второй год он был оставлен в первый раз и поэтому в компанию наших классных переростков не входил.

И вот Степка и Толька сбросили на снег свои пальтишки и встали друг против друга, словно дуэлянты пушкинского времени, но в окружении подстрекателей и болельщиков. Старшие, предвкушая щекочущее нервы зрелище, науськивали их, но они все никак не могли приступить к делу. Со всех сторон сыпались обвинения в трусости и призывы к одному из противников врезать другому по сопатке.

Наконец противники нерешительно сошлись и начали нехотя бороться, стараясь повалить друг друга. Это топтание на снегу, сопровождавшееся громким сопением, продолжалось минуты три-четыре. На том все и кончилось. Ни у одного из них не поднялась рука, чтобы вот так просто ударить по лицу стоящего перед ним такого же, как он, обормота…

А был и еще один, совсем уж примитивный способ сорвать все оставшиеся уроки: просто уйти всем кагалом домой. В таких случаях в классе с деланно скорбными лицами оставались лишь староста, председатель совета отряда и три звеньевых, которых, конечно, тоже вскорости отпускали на все четыре стороны. Такое практиковалось обычно уже в апреле, когда на улице становилось тепло и сухо, отчего исход из школы представлялся особенно благодатным.

Тимирязевская баня

Бани, эта замечательная составляющая советского быта, блестяще запечатлены в рассказах Зощенко. Лучше Зощенко не напишешь. Поэтому нет смысла пытаться сообщить что-то новое об исполненных чувства собственного достоинства банщиках, о вечной нехватке шаек для мытья, о перебранках, а то и более серьезных способах выяснения отношений между гражданами, совершающими помыв. Но и совсем не коснуться этой темы тоже никак нельзя…

Отец обычно водил меня в баню субботним вечером (суббота была в те годы рабочим днем), чтобы освободить воскресный день от этой бытовой заботы. До Тимирязевки ехали на трамвае. Выходили у главного здания, рядом с которым позднее появился памятник главному советскому агроному Вильямсу, тогда этого монумента не было. Шли вниз, в сторону плотины, мимо учебных корпусов, на фасадах которых в праздники укреплялись большие портреты членов Политбюро (слово это, как это ни покажется сегодня странным, писалось обязательно с прописной буквы). В зависимости от того, в какой последовательности висели портреты вождей, просвещенной частью населения оценивались их политические шансы на будущее. А уж если чей-то портрет не появился на фасаде, ну, это означало, что дни такого члена Политбюро сочтены. Именно так произошло с разработчиком советских экономических идей Вознесенским. Однажды перед какими-то праздниками отец по дороге в баню не обнаружил физиономии Вознесенского на фасаде академии. А еще недавно он читал то ли в «Правде», то ли в «Известиях» статью этого известного в послевоенные годы большевистского экономиста и чуть ли не будущего преемника Сталина.

— Вот так штука, — задумчиво произнес отец.

И действительно, разоблачительные сообщения в прессе не заставили себя долго ждать — в ближайшие дни Вознесенский был смещен со всех постов, арестован, а затем расстрелян…

Возле трехэтажного здания бани всегда было людно. Очередь начиналась от входных дверей и, извиваясь, как огромная многоголовая змея, поднималась по лестнице на верхний этаж. Там было мужское отделение, называвшееся общим. На втором этаже располагались кабинки душевого отделения. Туда очередь была поменьше, но и пропускная способность его была невелика, и поэтому стоять туда не имело смысла. К тому же отец любил как следует попариться и безуспешно пытался приобщить к этому сына. А я баню не любил, но приходилось повиноваться. Когда наступала наша очередь, а продвижение вверх по лестнице занимало часа три-четыре, нужно было раздеться на виду у множества незнакомых людей догола, спрятать вещи в индивидуальный шкафчик для одежды, а затем в таком вот малопристойном виде топать в банный зал. Там в густом пару, застилавшем все помещение с вытянутыми в высоту окнами, сновали с блестящими от влаги и пота телами и с раскрасневшимися от жара лицами существа мужеского пола самых разных возрастов и телосложений. У некоторых растительность на груди и даже на спине была столь буйной, что ее носители живо напоминали человекообразных обитателей африканских джунглей из безумно популярного в те годы трофейного фильма «Тарзан». Нужно было найти в этой сутолоке обнаженных сограждан свободное местечко на одной из скамей с каменными сиденьями и обзавестись шайкой (жестяным тазом), что было непросто, так как некоторые из сограждан норовили использовать сразу два, а то и три таких таза. Возле кранов с горячей и холодной водой тоже образовывались небольшие очереди, но они рассасывались быстро: стоящие впереди индивидуумы, победно поблескивая ягодицами, утаскивали наполненные до краев шайки к местам своего помыва. Отец энергично тер мне спину жесткой мочалкой, а потом требовал от меня такой же услуги. Но мои движения были вялыми и нескорыми, и отец оставался недоволен, побуждал меня тереть сильнее.

Однако самое неприятное ожидало впереди, когда отец отправлялся в дальний угол зала, в парилку. Там разомлевшие от жара любители попариться подремывали на полатях, изредка охаживая друг друга по спинам березовыми вениками. Отец пытался заманить меня туда, суля за это небольшое денежное вознаграждение. Но я не соглашался. Душный горячий воздух даже здесь, перед парилкой, заполнял гортань и носоглотку так, что перехватывало дыхание…

Потом, по дороге домой, отец объяснял, сколь целебна для организма банная процедура: поры кожи от мытья прочищаются, тело начинает дышать и человек чувствует себя обновленным, словно только что родившимся. Но меня красноречие отца в данном случае убеждало не очень: я действительно ощущал в теле некоторую легкость, но все, что сопровождало процесс мытья, особенно трехчасовая очередь на лестнице, навевало тоску и скуку.

Домой возвращались поздно, когда мне пора уже было ложиться спать. Мама никогда не ходила с нами в баню. Она мылась дома, воспользовавшись отсутствием мужчин…

Когда в семидесятые годы возникла мода на посещение городских бань, куда молодые и не очень молодые москвичи из сравнительно благоустроенных квартир устремлялись для приятного времяпрепровождения с квасом, пивом и напитками покрепче, я думал про себя: «Эх, видно, не стояли они в детстве в очереди по три-четыре часа в субботний вечер в Тимирязевскую или Тихвинскую баню (туда мы с отцом тоже иногда ездили), чтобы просто помыться!»

На Арбате

На время капитального ремонта дома я с мамой переехал к родственникам на Арбат. Отец же оказался в больнице. Помогая ремонтникам разбирать внутренние конструкции дома, как к тому обязывал жильцов ЖЭК, он заработал инфаркт… Теперь приходилось вставать на час раньше и идти на Смоленскую площадь. Остановка трамвая была напротив гастронома. Но началась весна, и, когда я выходил из дома, было уже достаточно светло. Родственники жили в Среднем Николо-Песковском переулке в двухэтажном доме, который, по преданию, пережил пожар Москвы 1812 года. Парадный вход со звонком был из переулка, на второй этаж, где они жили, вела широкая деревянная лестница. Но парадная дверь открывалась редко. Обычно все, в том числе и гости, пользовались черным ходом со двора. В большой квартире, занимавшей весь этаж, жили мамин брат, дядя Миша, старый холостяк, и мамина тетка, тетя Варя, с мужем Борисом Яковлевичем. Квартира принадлежала маминой семье еще с начала века, но после революции началось уплотнение. Появились соседи. Теперь это были одинокая портниха с дочерью-школьницей и пожилая бездетная пара, служащие какого-то министерства. Впрочем, в коммуналке отношения между соседями установились вполне семейные. В квартире была ванная комната, но горячая вода не подавалась, и воду грели на кухне в кастрюле или ведре. В этом доме я раньше уже недолго жил, когда вернулся с мамой из эвакуации. Тогда-то я и видел единственный раз свою бабушку, мамину мать. Она доживала последние дни: у нее была последняя стадия рака. Однажды после детсада, который располагался поблизости, в Конюшенном переулке, меня посадили ужинать в комнате, где она лежала. Видимо, в тот момент больше некому было за мной присмотреть. Я был разговорчив и попытался завести с бабушкой беседу. Но она строго взглянула на меня, чуть приподняла голову над подушкой и произнесла, отчеканивая каждое слово: «Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами». Когда-то она преподавала в гимназии французский, и строгий тон в общении с детьми, видимо, вошел у нее в привычку…