Читать книгу 📗 Островитянин - О&#39

Я был совсем недалеко от дома, когда услышал весь этот шум позади себя; когда дошел до делянки, откуда этот шум доносился, встретил там всех троих своих дядьев, которые колошматили друг друга и вырывали друг у друга котел. Лица у них уже были разбиты. Каждый одной рукой цеплялся за котел, а другой пытался выгрести оттуда содержимое.

Как бывало у меня обычно всегда, когда я собирался приняться за серьезную работу, весь день уже складывался против меня, и я ничего не успевал сделать. Вот и в этот день вышло точно так же. Ко мне, понимаешь ли, будто что-то притягивало всякое такое. И вот я пошел прямо к ним и посоветовал им перестать и не терять уважения друг к другу из-за какого-то горшка.

Такой совет им, конечно, без надобности. Все трое в то время были рослые и сильные; каждый из них запустил одну руку в котел, а другой то и дело отпихивал остальных, нанося им не слишком губительные удары. Все три их жены вышли из хлева, от души потешаясь и издеваясь над ними – и, разумеется, по заслугам. Одна из них приговаривала:

– Молодец, Лиам! Не выпускай его! – Точно так науськивают собаку в драке.

Поведение женщин меня сильно разозлило, и я вскочил с широкой оградки, на которую присел, и сунул руку в котел. Спросил дядьев, позволят ли они рассудить это дело, раз уж так вцепились друг в друга, что не могут разойтись с самого завтрака, а теперь-то уж близится обед.

Как только я запустил руку в горшок, каждый из них вынул оттуда свою и откинулся на спину, чтобы перевести дух. Теперь котел был у меня, и никто его больше не выдирал.

Я спросил их, согласятся ли они бросить туда три палочки и тянуть жребий, а кому он выпадет, у того и останется котел.

– Идет! – согласились они.

– А что же вы не додумались сразу так и сделать? – спросил я.

– Да вот как-то черт попутал, – сказал Диармад.

Вот такое важное дело удалось мне провернуть в тот день, а я-то думал заняться серьезной работой. Но гляди-ка ты, что бывает, когда ветер дует против тебя. День у меня пропал зря; закончив делить меж дядьями старый котел, я отправился домой.

Мне по-прежнему очень нужно было соорудить крышу для шалаша, и, поскольку погода стояла сухая и теплая, я решил, что на следующее утро, если только буду жив, меня уже ничто не удержит от этого занятия.

Так и случилось. С утра пораньше я перекусил и отправился в путь. Когда от домов меня уже не было видно, я мог спокойно заняться своими делами. Я сказал себе, что больше меня ничто не удержит. Передо мной высился холм, я был свеж и полон сил, чтобы хорошенько поработать весь день. Едва я зашел на участок, который называли Молотило, мне показалось, будто я слышу голос – не знаю, был это голос живого или мертвого, только он не пускал меня дальше. Я упрямо продолжал идти к тому месту, где надеялся оказаться, но не успел продвинуться далеко, как снова услышал ясный голос, что звал меня по имени и фамилии. Я осторожно оглянулся в ту сторону, откуда, как мне казалось, доносился голос, и увидел дальше по склону, на приличном расстоянии от меня, двоих мужчин. Один из них подзывал меня, размахивая шляпой.

Я отправился вниз по склону и подошел прямо к ним. Оказалось, что корова у них потеряла равновесие и упала и им не удается ее поднять. Корова лежала навзничь в таком месте, где было не развернуться, так что даже дюжина человек не сумела бы ее сдвинуть ни туда ни сюда. Корова была очень тяжелая, а вокруг – никакого ровного места, чтобы поставить ее на ноги.

Я нес с собой веревку, чтоб связать и отнести домой нарезанный тростник. Я обвязал ею корову, но мы лишь порвали веревку в клочья, а корову так и не вызволили. И нам пришлось сдаться, потому что мы уже перепробовали все способы и очень устали. Надо было придумать что-нибудь еще, и единственная мысль возникла такая – послать человека домой за подмогой и хорошей веревкой.

Мы никак не могли оставить корову в этой ложбинке – ни живой, ни мертвой. Один человек направился домой, а другой сказал мне:

– Сегодняшний день у тебя пропал без толку и, верно, вчерашний тоже.

– Вчерашний-то уж точно пропал, а вот как нынешний сложится – еще не знаю.

– Иди-ка ты займись своими делами, а я уж управлюсь подержать ей голову, покуда помощь не придет.

Я сделал, как он мне сказал, и снова пошел вверх по склону, как раньше и собирался, и принялся резать тростник, не щадя сил. Набрал себе охапку и отправился домой. Когда я снова их увидал, корову только-только вытащили.

Цветик^[135]

Когда Цветик приехал в Ирландию, его друг встретился с ним в столице и рассказал ему обо мне и как меня найти. Он уже слышал обо мне от Карла Марстрандера, который провел со мной некоторое время.

Доехав до Ирландии, этот добрый человек без промедления отправился прямо на Большой Бласкет. С той поры мы встречались и проводили по нескольку занятий каждый день, хотя они и не были долгими. Месяц он провел на Острове в первый год, а затем по пять недель каждый следующий год, всего на протяжении пяти лет. В 1925 году он приехал снова, чтобы свести воедино и записать каждое слово из наших разговоров, и мы успешно справились с этой работой, всё уладили и подобрали одно к одному.

Эта книга^[136] будет описанием всех невзгод и лишений на Бласкете, больших и малых, и тягот, которые выпали на долю кое-кого из тех, кто прожил какое-то время на Малых островах, описанием того, как они там появились и как жили. Она касается кораблекрушений, колдовских голосов и других явлений, которые нередко встречались многим из них, – если, конечно, все это правда.

Когда земля была передана комитету и у каждого появилось свое поле, возделанное и огороженное, ничто не мешало нам сеять столько, сколько мы хотим. Мы посеяли сколько могли и даже больше, чем нужно, так что, если у нас были друзья или родственники на Большой земле, которым не хватало семян, мы охотно и очень часто протягивали им руку помощи.

До комитета мы засеивали только маленькие участки, и нередко на них вырастала хорошая картошка. У нас водились свиньи и ослы, которых не привязывали на ночь, а поскольку маленькие наделы не были должным образом огорожены, суровые дни выпадали нам все равно, невзирая на наш изнурительный труд.

Я прожил долгие годы, прилежно работая весь день напролет, проведя перед тем долгую ноябрьскую ночь за ловлей макрели. Очень часто я неделю за неделей почти не смыкал глаз, покуда у меня в хранилище не появлялась картошка. А потом, когда мы получили огороды, обнесенные изгородями так, что туда не могли пробраться ни зверь, ни птица, и ничто на свете уже не препятствовало нам ни жать, ни сеять.

В нынешнее время у нас завелся умник. Он решил, что еда у него появится сама по себе, а он даже не прольет ни капли пота. Такой все сидел сложа руки, и вскоре, как часто бывает всякий раз, когда дурное дело не хитрое, его примеру начали следовать юнцы, и многие уже и в ус не дули, а этот сын неблагодати говорил, что еда – она все одно еда, а работа в жизни только для лошадей и дураков. Одно поле обратилось в пустошь, потому как на нем ничего не посеяли, и два поля, и три. Тот, кто завел этот дурной обычай, уехал в Америку и, конечно, не нашел там хлеба на деревьях. Потеряли поддержку комитета и тот инвентарь, что они поставляли, и нам пришлось из кожи вон лезть, чтобы все это восстановить. Да только там теперь ничего не растет, один сорняк.

После того как уехал Цветик, многие приезжали на Остров. Большинство проводили здесь по месяцу, и мне приходилось выслушивать каждого. Занимался я, в общем, своими обычными делами, а вместе с тем давал им всем по уроку или по два в день.

Руководитель комитета

Руководитель комитета пробыл у меня семь месяцев. В то время со мной жила одна из моих дочерей – та, что уцелела после борьбы за жизнь на Белом пляже. Родственница ее матери жила в Дун-Море^[137] с мужем, Мак И Карха. Они хотели, чтобы моя дочь поселилась у них, потому что желали отдать половину земли Карха его брату. Люди из Дун-Мора носились с этой затеей, покуда не забрали мою дочь у меня из дому, и это, разумеется, раззявило у меня в сердце огромную пустоту. И вот я остался без единой живой души, способной присмотреть за мною. Но ведь так мы и бредем нелепо, таща за собой в одиночку весь наш мир.